Мария Лиитоя
Воспоминания
На склоне лет моих все чаще и чаще встает передо мной загадочный образ моей матери, загадочный потому, что умерла она, когда мне было всего четыре года. Что осталось в памяти – это только отдельные блики, радостные, теплые, сжимающие сердце.
Елена Леонидовна Пастухова родилась 13 августа 1900 года, в красивом особняке города Ярославля. Она была седьмым и последним ребенком семьи Пастуховых, Леонида Николаевича и Анны Васильевны, рожденной Поздеевой.
Все так радовались ее появлению на свет! Общая любимица, все казалось бы, сулило ей хорошую, богатую, спокойную жизнь. Но судьба ее сложилась совсем иначе. Вихрь событий 1917 года вырвал ее из привычной среды, погнав по тернистому пути, который и привел ее к преждевременной кончине в возрасте лишь 34 лет, в Югославии, вдали от ее любимого Ярославля.
Из рассказов моего отца и бабушки, ее матери, припоминаются мне несколько эпизодов ее жизни, которые постараюсь, передать как смогу.
Елена Леонидовна вышла замуж, по любви, за моего отца, Михаила Павловича Наумова, помещика Симбирской губернии, 7 июля 1919 года в Кисловодске, в самом разгаре гражданской войны. Отец был тогда поручиком Конно-Гренадерского эскадрона на юге России.
По своему желанию, моя мать шла рядом с мужем в этом злосчастном походе, разделяя с любимым человеком голод, холод, постоянную смертельную опасность и прочие ужасы гражданской войны.
Особенно запечатлелся у меня в памяти следующий рассказ папы. Ночь. Моросит мелкий, холодный дождь. Изнуренные боями гренадеры пробираются гуськом по тропинке леса на своих таких же изнуренных конях. Командира эскадрона – моего отца – везут в повозке. Он в жару и без памяти: сыпной тиф. Рядом с ним верхом едет моя мать. Эскадрон отступает под натиском конницы Буденного. Красные вот-вот нагонят и быть беде. Но вдруг!? Замешательство. Один за другим кони останавливаются. Что это? В чем дело? «Река!» – едва слышно передают передовые дозорные. Что делать? И вдруг, в общем смятении зазвучала команда – твердым женским голосом: «Что вы остановились?! В воду марш!» Встрепенувшись от необычной команды, гренадеры, в плавь переправились на противоположный берег и, оправившись, продолжали свой печальный путь. Река задержала наступавшую красную конницу. На этот раз опасность миновала. Вскоре мой отец оправился после болезни и продолжал нести обязанности командира эскадрона.
Этот эпизод мой отец пересказывал мне со слов своего друга и соратника, остзейского немца, барона Е. фон Клопмана, помогавшего моей матери в уходе за моим тифозным отцом в походной обстановке. Причину болезни моего отца он со своим немецким акцентом объяснял так: «Мишу укусил гросс вошь» (Мишу укусила большая вошь). За бароном Клопманом так и осталась кличка – «гросс вошь». При нашем знакомстве, в последствии в Белграде, с милым Эдиком, нам запомнилось, что этот немец не мог говорить о России без слез на глазах. Женат он был на русской.
И еще рассказ. Остатки Добровольческой армии, отступившие до Крыма, спешно эвакуируются подоспевшими на помощь союзниками – англичанами с их судами. Перегруженные людьми, суда увозят всех тех, кому посчастливилось получить пропуски на пароходы, кто с семьями, а кто и без них.
Мои отец и мать со слезами прощаются с берегами родной земли, которую им так и не суждено будет снова увидеть. По окончании рейса пароходы высаживают несколько тысяч русских беженцев в ближайшем заграничном порту, в Константинополе, Турция. Город сам в мятежном состоянии: свержение старого режима и учреждение нового под предводительством Гази Мустафа Кемаль-паши Ататюрка. К тому же город не индустриальный, новоприезжим, без знания турецкого, работы достать не-возможно. На что жить? У кого еще каким-то чудом сохранилось колечко, браслетик – все это обменивается на кусок хлеба. Первое время союзники – англичане подкармливают беженцев. Выдают макароны, сардинки и законсервированное мясо, но и эта помощь иссякает и со временем прекращается.
Надо также отметить, что большинство русских беженцев –представители так называемой – русской «золотой молодежи». Отлично образованные, со знанием иностранных языков, у них не оказывается самого главного в резко изменившейся жизненной обстановке: ремесла. Моего отца, например, до революции ждала карьера дипломата. Он окончил юридический факультет в Москве, но в его новой жизни кому нужен был знаток права уже не существующей царской России?
7 апреля 1921 года родился мой брат Павел. Чтобы прокормить семью, отец продал на черном рынке единственную оставшуюся у них ценность – свой револьвер, но и эти деньги подходили к концу. Ютилась маленькая семья в каморке приютившей их милой турчанки, кормившей моего брата жеванным мясом и буйволовым молоком, так как у моей матери от истощения не стала молока. Мои родители старались не впадать в отчаяние, не думать о будущем, о будущем маленького существа на своих руках. Прожили день и, слава Богу! Хранил Господь семью и когда она спаслась из горевшего деревянного дома: старая турчанка вынесла брата на руках из пожара, забыв про свое имущество. Когда деревянные постройки старого Константинополя (или Истамбула) загорались, то выгорал обычно весь квартал. Пожарные бежали с крюками пешком, растаскивая горящие стены, чтобы бревна догорали подальше от нетронутых огнем домов и не воспламенили следующий квартал. Так было в двадцатых годах прошлого столетия.
Правительство Кемаль-паши гонялось тогда за русскими солдатами и офицерами, чтобы привлечь их в турецкую армию, на сносных условиях, для войны с Грецией. На стороне турок уже были казачьи сотни в Греции, готовые к боевым действиям. «Голод не тетка, полезешь и на рожон», –говорили наши казаки, не попавшие в военные лагеря Галлиполи или на остров Лемнос, которые были под протекторатом союзных государств.
После продажи револьвера моим отцом агенты Ататюрка не оставляли его в покое на предмет вступления в турецкую армию. Счастливый случай спас моего отца и семью от «турецкой беды».
Как-то вечером кто-то постучал к ним в дверь. Входит хорошо одетый господин и спрашивает, здесь ли живет Елена Леонидовна Наумова. Моя мать называет себя. «Я – муж Зинаиды. Вашей подруги по гимназии в Москве, Елена Леонидовна. Нам посчастливилось выехать из России еще до революции в Берлин, и я там хорошо устроился. Жена предполагала, что Вас эвакуировали в Константинополь, и она мне приказала найти Вас и вручить Вам вот эти 300 футов стерлингов в виде помощи. «Если не найдешь Леночку, не возвращайся домой», – пригрозила мне жена, пошутил гость.
Собрав свой скудный багаж, мои родители с ребенком уехали на эти деньги в Варну, Болгарию, где уже находились выехавшие из России иными путями мать и сестры папы. Конечно, было трудно, но при взаимной помощи в семье было возможно кое-как прокормиться. Чем только мой отец не занимался! Брался за все: продавал газеты на улицах, рисовал картины, работал плотником.
В Болгарии русским белым офицерам стало небезопасно жить. Правительство, под председательством Стамболиского, сговорившись с Советским Союзом, начало преследовать выдающихся русских людей, особенно белых офицеров. Несмотря на то, что болгарский народ по-братски относится к русским (в особенности за освобождение от турецкого ига: в центре столицы Софии до сих пор, перед кафедральным собором Александра Невского возвышается прекрасный памятник императору Александру II Освободителю). В Варне было совершено несколько тайных убийств. Наша семья переехала в королевство СХС (Сербов, Хорватов и Словенцев), которое в 1930 году стало королевством Югославии (Южных Славян), в одну из немногих стран, принявших русских беженцев. Дело в том, что король Югославии Александр I был большим русофилом: будучи воспитанником Его Величества Пажеского Корпуса, он не забыл, как Россия опекала сербов в тяжелые для них времена. Кроме того, остатки русского императорского флота заграницей были переданы королевству СХС, что оказалось ценной помощью для новосозданной страны.
Король Александр много сделал для русских беженцев. Он построил Русский Центр в своей столице, Белграде, который вмещал русский детский сад, русскую основную школу и русские женскую и мужскую гимназии. В большом Русском доме имени императора Николая II вмещались театр на 2000 мест с громадной сценой, обширная русская библиотека, гимнастический зал русского гимнастического общества «Сокол» и, наконец, администрация представительства русской эмиграции в Югославии. Кроме того, он приютил в 20-х годах ХХ столетия эвакуированных кадетов из корпусов Киевского, Одесского, Полтавского и Донского, свел их в три, а позже в один, назвав его Первым Русским Великого Князя Константина Константиновича кадетским корпусом. Этот кадетский корпус находился в Белой Церкви, небольшом городке на румынской границе, и просуществовал до самой второй мировой войны. В том же городе находился и Русский Мариинский Девичий Институт (закрытое учебное заведение), заставлявший многих кадетов вздыхать и с нетерпением ждать очередных балов, чтобы потанцевать с «предметами их воздыханий». Моему брату повезло. В кадетском корпусе он учился у старых русских педагогов с широким знанием русской литературы, истории, как русской, так и общей. Математику преподавали бывшие офицеры русской императорской Академии Генерального Штаба по артиллерии. Королем Александром также были учреждены небольшие пенсии для престарелых русских инвалидов войны.
Король Александр трагически погиб от пули македонца¬-террориста, участника заговора с хорватскими сепаратистами, в городе Марселе, Франция, 9 октября 1934 года, оплакиваемый всей страной. Но дело покойного короля продолжалось для русских беженцев до самой Второй Мировой войны. В Белграде, по неточным сведениям, русских беженцев с семьями проживало около 10 000, не считая русских людей, разбросанных по всей стране на разных работах, а также служивших в югословенской армии и во флоте.
Таким образом мы, русские, жили в своем миру. У меня, например, в детстве контакта с местным населением, сербами, было мало, и нам преподавали в школе сербский язык, язык страны, в которой мы родились, как иностранный. Наши учебники в школе были еще дореволюционного времени из России. Они перепродавались из года в год последующим ученикам, и мы все бережно относились к этим книгам. Нас учили писать по старой орфографии – с Ъ и Ъ, и я помню, как я наизусть зазубривала все «коренные» слова через букву Ъ – ять. Наши школы, для маленьких и подростков, были хорошо поставлены. Кроме академических знаний, ставились спектакли, давались концерты. Вообще, всюду и везде русская культурная жизнь русской эмиграции была на высоте. Множество талантливых актеров (Черепов, Мажухин), музыкантов (Орлов, Шаляпин), писателей (Чириков, Немирович-Данченко), поэтов, балерин (Е. Полякова, Наташа Бошкович), балетмейстеры (Жуковский, Фокин), выехали из России во время или после революции. Все они продолжали свою артистическую деятельность в любых странах, куда только не заносила их судьба.
Как я указала выше, у большинства русских беженцев, включая моих родителей, не было ремесла, несмотря на их общую образованность. Поэтому найти работу им было очень тяжело. Многих спасало знание языков. Новосозданная по Версальскому договору Югославия в 20-х годах была в стадии экономического развития, многие иностранные предприятия открывали концессии или филиалы своих фирм в стране. Моя мать была очень способна к изучению иностранных языков и прекрасно владела французским, немецким и английским языками, а кроме того, – где и как я не знаю – она выучила стенографию и хорошо писала на пишущей машинке. Ее сразу же приняла авиационная компания C.I.D.N.A. (в последствии переменившая название на «Air France») . Мой отец также устроился, т.к. знал французский язык, на фабрику самолетов компании «Икарус».
Когда приехала в Югославию бабушка Анна Васильевна Пастухова, я точно не знаю. Возможно, что она приехала, когда моему брату было 5 лет. Значит, ее приезд из Риги мог быть в 1926 году. Она поселилась с нами и вела хозяйство, смотрела за маленьким Павлом, а впоследствии, после моего появления на свет, и за мной.
У мамы был порок сердца вследствие стрептококковой ангины, перенесенной в детстве. Несмотря на это, она никогда не щадила себя. Кроме своей службы она вечно хлопотала, помогая другим. Заработки в Югославии были очень незначительны, так что, несмотря на то, что и папа, и мама оба работали, сводить концы с концами было очень трудно. Со временем, что было неизбежно, мама начала болеть, но, по мере возможности, скрывала это от любящих ее людей.
Трагедия обрушилась на нашу маленькую семью 2 января 1935 года, когда сердце моей мамы, не выдержав высокой температуры при простом гриппе, перестало биться, и эта умная, храбрая и самоотверженная женщина отошла в лучший мир.
Со смертью незабвенной Елены Леонидовны наша др
ужная семья распалась. Я осталась на попечении своих теток в одном городе. Мой отец очутился по работе в противоположном конце государства, а брат на румынской границе Югославии – к счастью, в Русском кадетском корпусе.
…Созерцая времена начала 20-го века, меня удивляет, что революция 1917 года застала подавляющее большинство русских людей врасплох. Несмотря на «репетицию» 1905 года, ноябрьские события обрушились на, казалось бы, мыслящих русских людей, как гром среди ясного неба. Даже такие разумные и практические люди как Пастуховы, не чуяли надвигающейся опасности для состоятельных русских людей известных сословий. Если бы это было не так, то они перевели бы заблаговременно, на всякий случай, хоть малую часть своих средств заграницу.
Даже когда уже разразилась «буря», мало кто понимал, что творилось в стране. «Временные беспорядки пронесутся мимо, и мы заживем опять прежней жизнью», – думали они, вероятно. Не приготовленные к невзгодам жизни, они оказались беспомощны, как дети. Как пример, приведу следующий рассказ моего отца.
В 1918 году бабушка Анна Васильевна Пастухова жила в своем доме в Москве с моей матерью, своим младшим ребенком. Часть дома к тому времени была уже реквизирована, и ее занимал директор Азовского банка, некто Фельдман, который очень хорошо относился к бабушке и к маме. Несмотря на грозящую опасность от оглашения профессионального секрета, он в один прекрасный день, приходит к бабушке и говорит ей: «Анна Васильевна! Я узнал, что завтра будет реквизировано властями все содержимое частных сейфов в банках. Знаю, что Ваш сейф в таком-то банке. Я переговорил с моим коллегой, директором Вашего банка, и он Вам позволит взять все нужные Вам «бумаги» из Вашего сейфа. (Надо отметить, что у бабушки были известные на всю Россию драгоценности).
На следующий день бабушка отправляется в банк, где – как ей и было сказано – сам директор открывает ей ее сейф и, ссылаясь на неотложные дела, извиняется и оставляет ее одну. Через полчаса он возвращается и, спросив, все ли «бумаги» бабушка взяла из сейфа, запирает сейф, и бабушка уходит.
Вечером того же дня Фельдман спрашивает бабушку:
– Ну что, Анна Васильевна, взяли Вы все свои «бумаги» из сейфа?
– Да, – отвечает бабушка. – Я взяла Леночкино и свое метрические свидетельства; как Вы мне сказали: все самое важное.
По словам папы Фельдман посмотрел на бабушку с состраданием, вздохнул и сказал:
– Анна Васильевна! Мой Вам совет: уезжайте Вы поскорее заграницу. Вам здесь, в новой России, не место: Вы пропадете!
Фельдман был прав, конечно.