Месяц: Сентябрь 2021
Не было ничего, в чем бы я могла ей отказать
Анна Пастухова
"Не было ничего, в чем бы я могла отказать ей"
Дорогая Машенька, ты часто просишь меня рассказать тебе что-нибудь о твоей родной, рано ушедшей мамочке. Попробую написать, что вспомню о ней.
В городе Ярославле в 1900 году 13 августа, в воскресенье, в 9 часов утра, когда звонили к обедне в церкви св. Власия, очень близко от нашего дома, в тысячепудовый колокол, звон густой и приятный, родилась твоя мамочка Елена Леонидовна Пастухова. Родилась она в хорошем доме, в прекрасной комнате, положили ее в удобную, покрытую белоснежными простынками колыбельку. День был теплый, солнечный: все мы радовались ее рождению. Все, казалось, обещало ей хорошую, богатую, спокойную жизнь! Но не все, что кажется и ожидается – не все сбывается!
Дом, в котором родилась Елена Леонидовна Пастухова, принадлежал фамилии Пастуховых более 150 лет. В нем жили прапрадеды твои. Семья была патриархальная. Жили в двух домах, двухэтажные и бельэтаж был соединен стеклянной галереей. Между домами были ворота к проезду во двор. Когда семья прибавилась, то построили еще дом рядом. Когда старики умерли, то молодежь уехала из Ярославля, кто в Москву, кто в Петербург; но Николай Петрович Пастухов, твой прапрадед купил себе дом, большой, с огромным местом, выходящим на улицу Пробойную, а с другой стороны на Ильинскую площадь. Место было так велико, что был разбит хороший сад, построен флигель, двухэтажный, грунтовый сарай, в котором созревали испанские вишни и другие фрукты, была оранжерея, очень большой огород и еще 2-й сад с деревьями. А старые три дома, отделав, стали отдавать в наем. Напротив был еще дом двухэтажный, из него внизу устроили странноприемный дом, а вверху жили заведующая, и несколько комнат на случай приезда кого-нибудь из членов фамилии Пастуховых. Главный дом выходил на ул. Нетечу, а с другой стороны, в Пастуховский переулок.
В 1874 году 29 сентября я вышла замуж за твоего дедушку Леонида Николаевича Пастухова. Для нас был отделан бельэтаж главного, углового дома, где мы и поселились. У нас было 6 комнат, не считая передней и в мезонине, 4 комнаты для прислуги. Когда у нас семья прибавилась, то мы заняли низ этого дома. Но и этого оказалось мало – тогда мы заняли рядом двухэтажный дом. Для этого дедушка переделал дом так, что уничтожил между двумя домами ворота и соединил два дома вместе. С этого прохода между двумя домами вышло внизу: передняя, большая самоварная и большая кухня, вся обложенная плитками, плита и русская печь, и < нрзб >.
А наверху получилась большая хорошая столовая и зимний сад. Это вышло очень удачно, т.к. с одной стороны из столовой зимний сад был виден через всю стеклянную стену. И с другой стороны примыкал к залу тоже с такой стеклянной стеной. Всего комнат было 22. Но до этого мы занимали и нижний этаж 3-го дома рядом. Там была людская, столовая и жили: людская кухарка, два кучера, два дворника и помощник садовника. Двор был огромный. Посредине двора был построен тоже двухэтажный дом. Внизу помещались ледники и в бельэтаже были комнаты. Но там никто не жил. Стены некоторых комнат были разрисованы разными ландшафтами. Говорят, что одна из семьи Пастуховых, а именно Надежда Дмитриевна, очень любила танцевать и брала уроки танцев. При доме был большой сад, и особенно привлекала внимание старая, очень старая липа. Ей было более 100 лет. В конце сада была оранжерея и теплицы, в которых, между прочим, выращивали много ананасов. К большим праздникам: к Рождеству Христову и к празднику Пасхи. Не только зимний сад, но и зал, и гостиные (большая и малая) были наполнены цветущими растениями, и на обеденном столе весь год, пока мы жили в городе, стояли серебряные корзинки с цветами.
Комната Леночки помещалась рядом с моей. Драпировки на окнах были розового сатина, а стулья не мягкие, деревянные. У Леночки был свой стол с маленькими стульями, и иногда она устраивала у себя чай. Был у нее хорошенький самоварчик, посуда и мы все садились вокруг ее стола, и она угощала нас чаем. Она была очаровательна в роли маленькой хозяйки. Игрушек у нее было множество. Были и в комнате, но еще в одной из комнат стоял большой шкаф, наполненный ее игрушками, а в зале стояла большая лошадь, которую можно было седлать в дамское седло и можно было запрягать в тележку, которая приносилась, т. к. оставлять ее в зале было громоздко и некрасиво. Был у нее огромный медведь. Было у нее много медведей: один, который заводился и кувыркался, он был рыжий, был черный медведь, он заводился, рычал, поворачивал голову направо и налево, открывая рот. Этого вначале она побаивалась. Был павлин, он ходил, поворачивал головку и распускал свой хвост. Были свинки: одна бегала и хрюкала, другая, когда ей поворачивали хвостик, играла две арии. Было несколько чудных кукол, 2 большие, у них были кроватки такие большие, что туда можно было положить ребенка. Были и меньше куклы, всякой величины, а одна, когда ее заводили, – ходила одна. Были и кукольные комнаты с мебелью и очаровательные умывальники и всякая утварь, да всего и не перечислишь. Но самая любимая игрушка ее была осел, мягкий, который кричал. Она с ним спала и очень его любила. Но так как ее собачка, которую она очень любила, тоже любила этого осла, вырывала его у Леночки, то Ленуся уступила его ей. Сейчас я забыла, как звали эту собаку, она была из породы пепильон, небольшая, рыжая. Когда она окотилась, то Леночка взяла ее дочку, которую звали Муму и которая была с нею, пока мы не бежали от большевиков в Крым. Я хотела ей купить красивую породистую собаку на Петербургской выставке, но Леночка не захотела, предлог тот, что она боялась полюбить новую, красивую больше Муму, чем могла обидеть ее.
Детских книг у нее была масса. Были очень интересные с передвижными и кричащими картинками. Мало детей найдется, у которых бы было столько чудных игрушек и книг. Одевали ее больше в бальные платьица и заказывали их в Ницце: «Bambi Parisien», а в Москве: магазин «Амстердам» (Смолен). И когда она выросла, то не хотела менять и заказывала в этих же магазинах, где все старались делать так, чтобы угодить ей. Когда ей было 16, я предлагала ей и советовала заказывать в Английском магазине, на Кузнецком мосту (Москва), но она не хотела.
Когда она родилась, то ее кормила кормилица и при ней находилась и няня присматривать, чтобы кормилица ночью не клала ее в свою постель и как бы не уронила ее. А затем спала она в комнате с няней, а большую часть дня проводила с Амалией Федоровной, немкой, которая воспитывала тетю Женю и дядю Колю. Амалия Федоровна жила у нас долго. Была прекрасная, добрая, сдержанная женщина. Она хорошо говорила по-русски, но с акцентом, хотя прожила в России почти всю свою жизнь с 15 летнего возраста. Она была немка из Балтийской губернии. И она хорошо читала и писала по-русски, так что начала учить русской грамоте Леночку она, Амалия Федоровна. Когда Леночке было 7 лет, Амалия Федоровна брала ее учить утром перед завтраком. И иногда помню, когда лакей звонил к завтраку, то раздавался плач Леночки. Конечно, спрашивали: что такое? Оказывалось, что урок не окончили! Это редко, чтобы дитя об этом плакало. Обыкновенно рады, когда окончится урок! Но Амалия Федоровна умела заинтересовать детей уроками и много читала им и по-русски и по-немецки. Вообще это была хорошая, редкая женщина. Лет восьми Леночка стала заниматься по-французски с гувернанткой старшей сестры, м-elle Sciobеret, которая жила у нас тоже очень долго, была хорошая, честная, правдивая женщина. А затем уже были у нее англичанки. Но англичанок я не могу похвалить. Я сменила их (и старшим, и для Леночки) 5 – но из них только одна была недурная. Все они не понимали своих обязанностей.
Завтракали мы ровно в 12 часов дня. Обедали в 5 часов, а в 7 часов подавали чай с фруктами, сладким клубничным вареньем и т.д. Дедушка любил точность и ровно в 12 часов уже сидел за столом. Стол был всегда сервирован очень хорошо и богато. Прекрасная посуда, хрусталь, ножи, вилки, ложки все, все было хорошо, все это было на красивой скатерти и посреди стола серебряная корзина с цветущими цветами. Служил к столу лакей во фраке и белых перчатках и горничная Таня, которая жила у нас долго, но во время большевизма оказалась вредной и воровкой.
Дедушка, Леонид Николаевич, был плохого здоровья, так что доктора советовали ему зимовать на Юге. Раз мы всей семьей провели зиму в Ялте, а последние 4-5 лет проводили в Ницце. Леночке было очень весело в Ницце, но она не любила ни Ниццу, ни Петербург. Больше всего любила Ярославль, Москву и нашу дачу в 18 верстах вверх по Волге от Ярославля. Может быть от того, что у нее осталось впечатление от Ниццы тяжелое. Перед отъездом нашим в Россию в 1911 году у Леночки заболело горло. Так как дедушке необходимо было уехать, то он уехал с семьей, а Лена и я с няней остались до ее выздоровления. Ангина была маленькая, и через неделю доктор разрешил ее увезти.
Когда приехали в Петроград, на другой день она уехала в карете с няней, к ее подругам Калишевским. В пять часов вернулась и стала жаловаться на боль в левой половине груди. Один доктор, которого позвала наша знакомая Благовещенская, подумал, что это в легком, но я решила позвать более опытного врача, который объявил что у нее задето сердце (миокордина), что ангина была стрептококковая. Уложив ее в кроватку, я созвала консилиум из знакомых докторов (один из них врач наследника цесаревича), и все объявили, что это следствие ангины и чтобы мы сейчас отправлялись обратно в теплые страны, на солнце. Но Леночке не хотелось ехать заграницу, а хотелось на свою милую дачу. Тогда доктора сказали повезти ее как можно скорее на дачу, вон из города и чтобы она больше была на солнце. Но так как сердце было в очень плохом положении, пришлось ее лечить в Петрограде. При всяком легком движении начиналось усиленное сердцебиение. Так что Леночка пролежала в постели более месяца. Ее лечили доктора, и по совету их делали какие-то ванны, теперь забыла с чем, и эти ванны ей помогли. Ванны ей делали каждый день так: передвигали кроватку в комнату, где ставили ванну рядом с кроватью, затем потихоньку спускали ее в ванну. А в это время делали ей постельку и сверху клали купальную простынь. Прямо из ванны ее потихоньку клали на постель, вытирали, снимали простыни и не беспокоя ее, она лежала, и опять ее передвигали в комнату, где она спала. А вообще днем ее с кровати выводили в зал, где она иногда принимала своих подруг Калишевских. Всю болезнь Леночка выносила с большим терпением, но с нетерпением ждала отъезда в Ярославль, а там на дачу. Прошло более месяца и тогда ее в полулежачем состоянии перевезли на железную дорогу, и мы прибыли в Ярославль и скоро уехали на дачу. Слава Богу, это лето было очень хорошее, на редкость, дождей было мало и родная моя Ленуся так поправилась, что стала не только ходить, но и начала бегать, что было ей разрешено доктором. На зиму мы опять уехали в Ниццу, где она совершенно поправилась, бегала, танцевала, играла в крокет, в теннис и т.д. Среди ее знакомых решено было сделать состязание игры крокет. Играли по выбору: две француженки, англичанка и русская – она. И Леночка победила и получила какой-то жетон и еще что-то не помню. Ее все очень любили в отеле Симон, где мы имели большой appartament: спальни две, гостиная, ванна и т.д. Вообще жили очень уютно. Каждый день после завтрака подавался очень хороший чай, и мы ехали кататься по окрестностям Ниццы. В час подавался обед из 6 блюд. Каждый живущий в отеле имел свой стол, на котором всегда было много цветов в вазе; все дамы к обеду переодевались. После обеда все сидели в Holl или в гостиных. Когда приезжал дядя Коля, тогда еще он был студент и учился в консерватории, то обыкновенно его просили играть на рояле к общему удовольствию. В последний раз мы были в Ницце в 1913 году. В 1914 г. была объявлена великая война, и мы зимовали в Москве. 1915 году у нас случилось большое несчастье – умер 29 апреля дедушка Леонид Николаевич. В эти страшные тяжелые дни мамочка всегда была около меня. Утешала меня своей лаской и участием.
После смерти дедушки мы уехали жить в Москву, где я вскоре купила отличный дом в Чудовском переулке, куда и переехали в декабре 1915 года.
В Москве мамочка поступила в гимназию Констон в 4-й класс. Она была хорошо подготовлена дома, да и вообще она была способная к учению.
В гимназию она ездила в карете с англичанкой, которая при ней состояла. Но назвать ее гувернанткой не могу, т.к. она была мало образована, рыжая, некрасивая и воображала что-то очень много о себе! К окончанию уроков эта англичанка ехала за ней в карете, и там (Леночка) мамочка решала: пойдет ли она пешком или поедет. Если погода была хорошая, то клала свои книги в карету и отсылала ее домой. А сама с англичанкой шла пешком. Она очень любила ходить в Кремль. Это довольно далеко было от нашего дома, но мамочка любила ходить и не уставала.
Мамочка очень любила танцевать. Ее желания были для меня – закон. Была приглашена одна балерина из Большого театра, которую мне рекомендовали, и она давала уроки танцев 15 рублей в час.
Между прочим, учительница учила Леночку разным балетным танцам. Леночка очень красиво танцевала «Русскую». У нее были русский костюм и голубой кокошник, который ей очень шел. Я не пропускала ни одного ее урока. Всегда сидела и любовалась на нее. Танцевала она в «пачке», т.е. белое, короткое платье, как в балете. Мамочка была очаровательна!! По ее желанию был у нас в Большом театре абонемент в оперу и на балет. Ложа бенуара.
После смерти дедушки Л.Н. мне не хотелось никуда выходить, а тем более в театр, но она настаивала, чтобы я пошла с ней – и я пошла!! Не было ничего, в чем бы я могла ей отказать! После смерти дедушки Л.Н. я очень горевала, но Леночка утешала меня, и я жила только для нее! Зная, как тяжело жить без матери!!
Училась мамочка играть на рояле. Но, несмотря на ее старания, ей музыка не давалась. Этого таланта у нее не было. Играла она пьески и вообще не трудные вещи. У нее были большие способности к иностранным языкам. В Москве она начала брать уроки итальянского языка. Французский, английский, немецкий языки она знала хорошо.
Дом, в котором мы жили в Москве, был двухэтажный. Нам отдавался в наймы и бельэтаж, в котором было 8 комнат, ванная комната. Занимали мы и мезонин, в котором были 4 комнаты: для прислуги, отличная кухня и около комната для кухарки. После смерти дедушки я взяла кухарку очень хорошую, которая поехала с нами в Москву. И еще внизу, около парадной лестницы была большая комната – биллиардная, а около лестницы, около комнаты биллиардной была fumoir[2] хорошо уютно обставлена.
Лестница была мраморная. Столовая у нас была общая, т.е. моя и ее, а рядом комната Леночки в мавританском стиле. Она была точно вырезана из слоновой кости, а мебель (лавочка и табурет) мягкая, покрытая темной серо-голубой материей, очень красиво. Тут же стоял ее письменный стол. Гостиная была увита feuilles mortes[3] (зеленоватая). Стены гостиной были покрыты шелковой материей. Зал и стены белого мрамора, кабинет цвета chaudron (темно-красного). Столовая темного дуба. Вообще дом был хорошо построен и хорошо, с большим вкусом меблирован. Я его купила с мебелью. Все было в моем вкусе. Мебель была отличная. В столовой было два окна и дверь на балкон.
В этом доме произошла драма. Он принадлежал Грибовым. Это очень богатые купцы, их было несколько братьев. Один из братьев отделил двор дома для себя и для своей молодой и красивой жены. Пожили они в этом доме недолго, кажется, год. Затем жена застрелилась, а муж не захотел жить в этом доме и переехал на дачу близ Москвы. Скоро и он умер, и другие братья решили этот дом продать. И первой покупательницей явилась я, и так он мне понравился, что я немедленно дала ту цену, которую спрашивали. Через три дня меня просили его перепродать, давали 25 тыс. рублей – больше, но я не согласилась. Но прожили мы в нем недолго! В октябре 1918 года Россия была захвачена большевиками, и началось общее мучение, огорчения и бегство! Начались налеты, ограбления, отбирание излишка, да просто сказать — грабежи. Начались вселения в квартиры всякого сброда. Мы очень боялись всего и, чтобы не вселяли, поставили в комнаты кровати. Образовались кружки. Каждая улица должна была охранять друг друга и защищать. Для этого провели и на нашей улице электрические звонки в каждый дом, это в случае какого несчастья нажать кнопку, и во всех домах улицы будет звонить электрический звонок, указывая номер дома. Я тоже участвовала в этом, провели мне электричество, которое стоило мне 900 рублей!! Но все это попусту!
В начале ноября раздался звонок на парадной и мне доложили, что пришел какой-то сброд, который желает войти. Я сказала дверь не открывать, но все равно они вошли с черного хода и угрожали револьверами. Нажала кнопку электричества, сбежались все жильцы с этой улицы. Но никто, ни один человек не помог нам, все очень интересовались убранством дома и рассматривали, расхаживали, и никто ничего не посоветовал. Между тем вошедшие, которые оказались якобы анархисты, сказали, что они занимают эту квартиру, что мы можем оставить свои комнаты, а остальные займут они. Мы очень огорчились.
Внизу квартировал у нас директор Азовского банка Фельдман. Тогда его сестра пришла ко мне и предложила так: пусть эти анархисты займут их квартиру, а они перейдут ко мне, их всего было трое. Но анархисты, осмотрев квартиру Фельдмана, сказали, что им удобнее наша квартира, и разместились в кабинете, зале, гостиной и комнате Леночки (везде были ковры и мягкая мебель). Отобрали у меня ключи и объявили мне, что дом этот не мой, а народный! Меня заперли в спальню, и стража не отходила от меня. У меня были хорошие запасы. Был у нас и ледник, набитый льдом, и хороший погреб. Муки и всякой провизии было очень много, т.к. мне присылали это из моего имения, а кроме того, я покупала и в Москве.
Весь этот сброд расположился, заказывали обеды, ужины и упивались хорошим вином, которое они нашли в погребе. Меня никуда не выпускали, а надо было бежать. Это узнала тетя Маруся Владимирцева, которая жила с мужем и детьми у меня, и настраивались прожить всю зиму.
Когда был на парадной дежурный какой-то Володя, он обещал пропустить меня. И действительно пропустил меня и мамочку (Леночку), предварительно осмотрев наши карманы и дорожные сумки, в которые мы захватили самые нужные вещи. Вырвавшись из дома, мы поехали к дяде Сергею Николаевичу Пастухову, который поместил нас в своем кабинете, а дней через 4-5 мы переехали на квартиру к Агриппине Влад. Морозовой, где наняли две комнаты и платили за полный пансион. В одной комнате поместились мы, а в другой наша англичанка. (Здесь у Морозовой мамочка познакомилась с твоим папой).
Здесь мы прожили два месяца, пока не отчистился дом от анархистов. И мы вернулись. Затем несколько комнат было занято морской канцелярией. Но это продолжалось, к сожалению, недолго. Шеф этой канцелярии был Абрамович, прекрасный, честный, благородный человек, который не подходил большевикам, и его арестовали. Канцелярию вывезли. Этим делом заведовал Петорач, который был у него допрошенным. И сказал мне, сверкая глазами и раздувая ноздри: «Я непременно его расстреляю!» Я ему сказала: «Напрасно, вряд ли у большевиков есть человек, который так дорожит их благосостоянием». Но тут была, видимо, личная неприязнь. Абрамовича расстреляли! За ним не было никакой вины. Но кто-то показал на суде, что давно, очень давно, когда он плыл в Америку, то говорил дурно о большевиках и не хвалил их строй и законы!
После ареста Абрамовича всю канцелярию увезли, а затем дом занял отряд красноармейцев. Их начальник представился нам, как знакомый дяди Кости и других уважаемых личностей в Москве, говорил, что он поневоле служит большевикам и что он постарается охранять нас. Я поверила. И вначале он вел себя хорошо, но потом обнаглел до крайности! Его отряд поместился внизу, и воровали не только в опустевшей квартире Фельдмана, но и в нашей квартире взломали все шкафы – и все унесли последнее, что недобрали анархисты.
Жизнь делалась с каждым днем все труднее и труднее. Очень трудно было с питанием. Прежде всю провизию, как-то: муку, масло, мясо – мне присылали из имения, из Ярославля. Но это было прекращено, т.к. все отбиралось на железнодорожной станции, да в имении забрали всех коров, лошадей, свиней, всю скотину разокрали и весь дом опустошили. Кроме того, я страшно боялась, чтобы не случилось чего нехорошего с моей дорогой Леночкой! Ее могли взять у меня! Тогда всего можно было ожидать, самого страшного! Дядя Сережа и тетя Лида с Лидочкой уехали на юг, где заняли немцы, начиная с Харькова. Уехали они через какую-то организацию, которая за 1000 рублей с человека отправляла и давала проводника. Мне все советовали ехать! Но я не решалась. Но вот однажды подходит ко мне Иннокентий Рыкачев и говорит, что он получил письмо от дяди Сережи, который переехал уже южную границу, и теперь тихо и спокойно разгуливает по Харькову. А дядю Сережу с Лидией Николаевной и Лидочку перевезло какое-то Общество по рекомендации Рыкачева и что они могут переправить меня за деньги. Я поверила ему!!! Но оказалось, что он меня нагло обманул!! И мы начали собираться к отъезду! С нами собирался ехать и Володя Зотов, молодой человек 20 лет, хороший мальчик из очень хорошей семьи. Взяли мы билеты через это общество, которое указал нам Рыкачев, который говорил, что и сам скоро собирается ехать на юг. Когда Рыкачев ушел, я спросила этого господина, который нам устраивал эту поездку: «Что же, и Рыкачев вам платит 1000 рублей за билет?» Он засмеялся и говорит: «О нет! С И. Н. у нас особые счеты». И действительно, я потом поняла, что они вместе обманывали нас!! Нас обманул и других. Рыкачев доставлял клиентов. Это было мошенничество. Никакого письма Рыкачев от Сергея Николаевича и Лидии Николаевны не имел, т.к. их перед Харьковым большевики арестовали, обобрали и, продержав несколько времени, отпустили (забыла город) послали всех троих: Сергея Николаевича, Лидию Николаевну и Лидочку в Москву – прямо в тюрьму!!! Но все это мы узнали, когда приехали в город Курск. Общество, которое нас перевозило, дало нам и проводника-солдата, довольно приличной наружности, но очень молчаливого, который избегал разговаривать с нами.
Выехали мы из Москвы в 11 часов (приблизительно). Прошли в вагон с большим трудом, т.к. народу было очень много. Нас провожала Таня, горничная, которая служила у нас 16 лет. Перед отъездом на вокзале я отдала спрятать Тане часы Леночкины, с эмалью и бриллиантиками, но Таня оказалась так подла, что отказалась потом, что я ей давала. Я ей дала спрятать мой портфель, в него положила кольцо с бирюзой, портфель она возвратила, а кольцо украла! Вообще оказалась воровкой, и на нее я оставила весь дом! Она почти все украла!! Негодная оказалась.
Перед тем как сесть в вагон, нам пришлось много простоять в очереди в конторе, где было и душно, и тесно. Когда сели в вагон, немного успокоились. Когда приехали, то наш солдат-проводник сказал, чтобы мы его подождали на станции, где у нас будут осматривать веши, а он пойдет приготовит нам место в их конторе, что скоро он вернется!! Начался осмотр вещей всех пассажиров! Дошла и до нас очередь! Забрали много белья, книжек, особенно вещи Леночки понравились тому, кто осматривал вещи! Он брал без совести, но когда он взял и ее любимый белый шерстяной английский костюм, тут Леночка спокойно сказала: «Пожалуйста, оставьте это мне». Он грубо ответил: «Мне он тоже нужен». Взяли все нужные вещи. Но у меня был большой соболий палантин, а у Леночки чудная горжетка из черного соболя – это они не взяли! Они не понимали, что это дорогие вещи и все меха оставили нам. Нас раздевали и снимали сапоги, осматривали, не везем ли деньги!! Мамочка твоя все время вела себя очень сдержанно. И меня утешала. Наконец уже в 3 часа пришел наш проводник и сказал, что готово для ночевки помещение. Посадил нас на извозчиков, и мы поехали. Ехали довольно далеко, на другой конец города, и когда приехали, то пришли в ужас от того помещения, где нужно было ночевать. Это была бывшая людская кухня. Одна комната маленькая с большой русской печкой, она занимала почти всю комнату, и две лавки. А другая маленькая без всякой мебели! Нас не только обманули, но и издевались над нами!!
Я забыла сказать, что по дороге, когда мы выехали из Москвы, мы встретили Лизу Манжину с какой-то ее знакомой, которая ехала тоже в Крым. Потом мы и ехали вместе. Вместе же приехали и на эту квартиру, думали, что найдется всем, где переночевать. Но когда увидели, то они двое отправились к хозяевам этой квартиры и попросили позволения у них ночевать. После долгих уговоров те дали им какую-то комнатку. А мы вычистили, как могли, кухню и решили там переночевать. Но ясно было, что мы обмануты и что нас ждет та же учесть, что и дядю Сережу и тетю Лиду с Лидочкой. Леночка сказала мне: «Мамочка, мне не хочется ехать дальше. Вернемся в Москву». Я сказала Зотову, что мы дальше не поедем. Зотов ответил, что и он вернется с нами. Другие две спутницы тоже согласились. Так что когда приехал проводник, спрашивать нас, когда приготовить извозчиков, мы все ответили, что не надо извозчиков, что мы не поедем, что возвращаемся обратно в Москву. Он с неудовольствием уехал.
Кое-как разместившись, вся компания собралась вместе. Лизочка и дама стали уговаривать продолжать путь. Уговорили мою Ленусю, и она мне говорит: «Не поехать ли, мама? Уж нас всех обобрали. Поедем». Но возразила я, ведь надо нанять извозчиков. Кто же это сделает? Тогда Лида и Зотов сказали, что они все найдут и наймут еще лучше, чем проводник. И тотчас ушли искать извозчиков. Нашли и приказали им приехать на другой день в 3.30 утра. На другой день мы рано встали, были готовы, но извозчики опоздали и приехали только в 4 часа утра.
Сейчас же на одну подводу уложили сундуки, а на двух пролетках сели мы. И когда мы садились в экипажи, явился проводник. Он был удивлен и рассержен. И обращаясь ко мне, потребовал у меня двести рублей. «За что же? – спросила я. Ведь я все уплатила в Москве!» Но он ответил, что он якобы свои передержал деньги. И стоит около экипажа и не пускает ехать. Боясь какого-нибудь скандала или какой-нибудь грубой выходки его, я вынула деньги, отдала ему, и мы уехали.
Хотя этот проводник, так мы думали, не успеет сказать, что мы уехали, а все-таки очень боялись, когда подъезжали к той балке, где обыкновенно арестовывали. Но мы проехали благополучно! Но когда поехали по полю, то вскоре увидели, что за нами скачут 4 вооруженных солдата. Они догнали нас и стали спрашивать деньги. Мы ответили, что деньги все уже отобрали у нас при осмотре в городе. Тогда они потребовали показать руки и сняли все кольца, браслетки, цепочки, часы – все, что было золотое. А тот красноармеец, который подъехал к нашему экипажу, увидев у меня 2 золотых кольца, спросил: «Почему 2 одинаковых?». Я ответила, что это венчальные кольца моего покойного мужа и мое. Он не взял! Затем нас отпустили, и мы поехали дальше. Наш извозчик спрашивал встречных, как легче проехать. Они говорили, не знаем, а один сказал путь. Но извозчик решил, что это будет западня, и поехал другой дорогой. Но когда мы приблизились к полосе, где начинается Харьковская губерния, мы увидели множество солдат. Поворачивать назад было поздно! Вскоре нас обступили солдаты, и их старший (да и все солдаты) сказал, что надо арестовать. Пошли они, о чем-то совещались и, возвратясь, сказали нам, что нас решили отправить на станцию Желобовку под конвоем. Посадили к нам в экипажи по солдату, которые и повезли нас. Ехали они долго, только к вечеру приехали на станцию. Всю дорогу мамочка волновалась и говорила мне по-французски, чтобы не понимал солдат: «Je ne veux pas mourir»[4]. Я ее утешала, но сама боялась того, что нас разъединят и посадят в разные помещения. Но, слава Богу, этого не случилось! Как только мы приехали, нам показали, куда положить ручные вещи. Это был большой, очень большой сарай, где уже многие сидели, ждали осмотра своих вещей и пропуска. Положив вещи, тотчас же, прошло не больше 10 минут, вышли к большому багажу. Но, к удивлению нашему, с наших сундуков уже сняты были веревки, это сделали мужики. И когда спросили их, кто же взял веревки и зачем их сняли, отвечали, что никто ничего не трогал, и веревок якобы не было!! Чтобы не нажить неприятностей, оставили этот допрос. Хорошо еще, что сундуки не украли. Затем в этом сарае к нам подошел какой-то чиновник (с удивительно знакомым лицом) и спросил, почему же мы не поехали на Желобовку, а хотели проехать нелегальным путем. Отвечать правду, чтобы нас вконец не обобрали, нельзя было, и я сама, не знаю почему, спросила его: «А вы напоили бы нас чаем?». Он ответил: «Какой там чай, нам всем дают на целый день маленький стаканчик воды». Оказалось, что там не было совсем питьевой воды! После этого этот чиновник показал нам угол в сарае, где бы мы могли сесть и провести ночь. Только на другой день, утром мы могли уехать. И вскоре начался осмотр вещей всех пассажиров. Больше вызывали в другие помещения, а некоторых на месте. И отбирали все, всякую тряпку! И совсем у очень бедных людей! Что-то было возмутительное! Но до осмотра тот же чиновник подошел ко мне и тихо сказал, чтобы мы говорили, что нас уже осматривали. И действительно, вскоре дошла очередь и до нас. Мы сказали, что нас уже осматривали, и этот же чиновник скорым шагом подошел и сказал, чтобы нас оставили в покое, что он уже осмотрел вещи! Кто был этот человек? Не знаю, но он спас нас от окончательного ограбления. Ведь в Курске и Львове нас порядочно обобрали! Но странно, что у меня и у Леночки были собольи вещи, они их смотрели, но не взяли!
Ночь мы провели в этом сарае, устроились кое-как на своих вещах. Почти не спали, т.к. и неудобно было а, кроме того, все какие-то товарищи ораторствовали! Эти ораторы были неинтеллигентны, плохо говорили, и все сводилось к тому, что вот всех богатых и интеллигентных они выгнали из их домов и заставили их делать самую грубую работу. Утром мы как-то разошлись с нашими попутчиками, и пошли нанимать подводу, чтобы переехать границу, но никто не хотел нас везти, потому что у нас было 2 сундука: один наш, а другой Зотова. Наконец наняли два: в одном сели мы, а в другой экипаж положили сундуки. Когда мы отъехали, то никаких других экипажей мы не видали, чтобы ехали, только нас обогнали два солдата на боевых дрожках. Меня это беспокоило, и я спросила извозчика: «Почему же никто более не едет, нет ли другого пути?» Но он ответил, что вероятно уже проехали. Но потом оказалось, что наш извозчик, вероятно, был в заговоре с этими солдатами, которые нас обогнали. Эти солдаты остановили нас и начали искать у нас денег самым грубым образом и при этом ужасно ругались. Взяли, что им бросилось в глаза, я отдала деньги и, с ругательством, что мало они поживились, отпустили нас.
Приехали мы в какую-то деревню. При въезде в эту деревню нас встретил полицейский, немец, посмотрел наши бумаги и разрешил остановиться. Но извозчик наш, он был сын священника, просил нас очень не говорить, что нас солдаты грабили, и мы имели эту глупость не сказать полицейскому. Затем по указанию этого же извозчика взяли комнату в одном домике, где и провели ночь, и где у меня украли дорогой мой жакет. И чтобы искать его и заявлять, пришлось бы отложить отъезд. Ну, я махнула рукой, и мы уехали на железную дорогу. Взяли себе билеты. Эти вагоны, конечно, III класса, других не было, были переполнены всяким сбродом и, конечно, грязные и масса вшей!! Как мы не заразились? Удивительно! Приехали в Харьков. А из Харькова взяли себе места в хорошем вагоне и доехали до Севастополя. Из Севастополя на лошадях поехали в Симеиз, где жила тетя Аня Волкова с семьей. Много было волнений за этот переезд, но мамочка (Леночка) вела себя удивительно выдержанно! Никаких вздохов или возгласов. Хорошая она была!
Обретая семью и родину
Обретая семью и родину
Нина Аниськина,
ректор Академии Пастухова
Не буду кривить душой: двадцать лет назад, когда я впервые вошла в здание Пастуховского училища, со мной не случилось ничего необыкновенного. У меня не было никаких предчувствий, я не ощутила себя сопричастной к его, Николая Петровича, делу. Более того, я даже не знала ничего ни о нем, ни об этом учебном заведении.
Сегодня все иначе. Этот дом стал моим родным домом. Николая Петровича я вдруг стала воспринимать как моего родного прадеда, которым я горжусь и не имею права ни действием, ни даже мыслью оскорбить его память. Может быть, именно это чувство ответственности перед ним придавало мне сил в долгой и тяжелой борьбе за сохранение унаследованного от него дела, укрепляло веру в то, что мы сможем поднять на достойный уровень задуманную и созданную им систему подготовки кадров для промышленности.
После реформы 91-го, когда наш институт отчаянно пытался вырваться из смыкающегося круга проблем, именно история стала главной опорой для нас. Мы все очень хорошо помним это время: государство отпустило нас в рыночное плавание, а рынок в России еще не возник, отечественная промышленность лежала. Казалось – полная безысходность, и нет ничего, чтобы сломать негатив повседневности и сделать первый шаг к позитивному развитию. Этот перелом должен был произойти прежде всего в сознании людей. И мы устроили праздник — 95 лет техническому училищу имени Н.П. Пастухова. Тогда, погрузившись в историю при подготовке праздника, мы впервые ощутили всю мощь и благородство этого человека, ярославского купца 1-й гильдии, возведенного в потомственное дворянство, почетного гражданина Ярославля, талантливого и прозорливого промышленника, первого ярославского мецената Николая Петровича Пастухова. В память о нем в 1995 году мы учредили постоянно действующую конференцию «Пастуховские чтения».
Николай Петрович построил красивое и добротное здание для своего училища, да еще в центре города. Как эта собственность манила всех! Сколько было попыток забрать это здание у академии с помощью коллизий закона или просто путем силовых захватов! И чем больше мы восстанавливали и облагораживали свой дом, тем больше разгорались на него аппетиты. Конечно, это совершенно отдельная тема, но … Смогли бы мы выдерживать все это в течение полутора десятков лет, не будь у нашего дома особой ауры, созданной щедрым основателем его, не имей мы поддержки в критическую минуту от заокеанских потомков его? Не знаю.
Не думайте, я не для красного словца про ауру. Попробуйте сами зайти в этот дом, подняться на второй этаж по истертым временем ступеням парадной лестницы, пройти по широкому светлому коридору, поражаясь масштабности и качеству пастуховского проекта. Обратите внимание на плиточный пол. Такой плитки нет сейчас. Сколько раз мы пытались разыскать мастеров, способных изготовить по старым образцам утраченные плиточные фрагменты! Пока безуспешно. Не легко найти теперь то качество, которое было у русских мастеровых.
В нашем доме жарким летом всегда прохладно, но зимой зато тепло.
А какие сейфы были встроены в толстые стены кабинета директора училища! От одного из них был потерян ключ. Так мы на протяжении нескольких лет приглашали разных умельцев – пустое. Никто не мог открыть его. Лишь однажды, когда мы совсем потеряли надежду, один из наших преподавателей сказал: «Может быть, позовем старого медвежатника, он давно живет и наверняка вскрывал старые сейфы?» Позвали. После часа изнурительного труда сейф сдался.
История – это не только документы. Это сам дом наш. Это люди, которые здесь работали, учились, просто бывали в гостях. История – это судьба наследников Николая Петровича, возведенных вместе с ними в почетное дворянское достоинство и обреченных революцией на изгнание и нищету. Госпоже Истории было угодно десять лет тому назад свести вместе дороги прямых потомков Н.П.Пастухова и нашу.
Этот подарок – дружбу удивительных людей – потомков Николая Петровича Пастухова из Австралии, из Канады, из Соединенных Штатов Америки – судьба преподнесла мне и моим коллегам совершенно неожиданно.
Первое знакомство было с семьей Анны Барнес (урожденной Волковой, правнучкой Николая Петровича, внучкой старшего его сына – Леонида), сначала с ее сыном Джоном, а затем и внуком Джорджем. Сама Анна Владимировна, вероятно, уже не соберется в Россию: слишком тяжел перелет из Австралии: 3 марта 2008 года ей исполнился 91 год. Но я видела, как важно ей было знать, что Россия теперь другая, что здесь никто не обидит ее детей и внуков только потому, что их дед был офицером на флоте Его Величества, мать была наследницей знаменитого ярославского купца Николая Пастухова, а сами они – эмигранты.
Через полгода после столетнего юбилея училища, в мае 2001 года, всего лишь на несколько часов к нам в академию заглянула гостья из Канады – Мария Михайловна Литоя. Получив от своей двоюродной сестры Анны посылку с несколькими экземплярами газет, в которых были статьи о Николае Пастухове и о его духовном наследии, Мария неудержимо захотела поклониться своему знаменитому прадеду и познакомиться с теми, кто хранит память о нем. А еще мечтала Мария Михайловна посмотреть на бесценный дар ее прадеда российскому образованию – техническое училище, которое прежде рабочих и мастеров готовило для пастуховских заводов, а теперь институтом стало и более высоких руководителей учит – о чем мечтал и не успел в жизнь мечту свою воплотить ее двоюродный дед – Сергей Николаевич Пастухов. Она собрала свои небольшие сбережения и, купив путевку на экскурсионный теплоход от Москвы до Петербурга, отправилась в путь. А письмо ее, погуляв по Ярославлю (адреса она не знала, и письмо пришло в технический университет), чудесным образом все же попало к нам. Встреча состоялась!
Мария Михайловна затем перекинула мостик от нас к своим американским родственникам – семье Павла Михайловича Наумова – родного брата ее, правнука Николая Петровича. И начали для нас одна за одной открываться новые страницы истории семьи Пастуховых – людей исконно русских (даже если они не видели Россию никогда), истинных наследников мецената, сохранивших благородство даже тогда, когда революция выбросила их из родного гнезда без средств к существованию. По мере знакомства с этой семьей я все больше ощущала себя ее членом. Не знаю, как это произошло, но мне вдруг стало очень важно, чтобы они полюбили нас, признали как наследников дела их прадеда, приняли в свою семью.
ТАМ, ГДЕ СОЛНЦЕ В ДРУГУЮ СТОРОНУ ИДЕТ
Об австралийской веточке Пастуховых мы узнали еще в 1998 году, когда сын Анны Владимировны, Джон, появился в коридорах Академии Пастухова (тогда еще Ярославского института повышения квалификации руководящих работников и специалистов химической и нефтехимической промышленности). Джон в костюме ковбоя и в окружении свиты иностранных киношников произвел сильное впечатление на сотрудников академии. Он ничего не знал по-русски, показывал только нам фотографию своего прадеда Леонида Николаевича и его супруги Анны Васильевны Поздеевой, а режиссер Ричард Деннисон настойчиво просил помочь ему найти небольшой старый дом в ярославской деревне, чтобы снять сцену приезда Джона на родину предков.
Ни Джон, ни его мама Анна Барнес, которая, опасаясь за безопасность младшего сына, очень не хотела его отпускать в Россию, ничего не знали о Ярославле. Анна родилась в Москве и совсем маленькой девочкой покинула Родину. А Джон даже не подозревал, какой богатой и известной в Ярославле была семья их предков.
Не знаю, вышел ли на экраны документальный фильм Ричарда Деннисона о том, как австралийский фермер – Джон Барнес – искал в России невесту. Полагаю, нет. Мне он подарил только рабочую версию. Ричард был недоволен ярославским поворотом: «Вы мне весь фильм поломали», – сказал он тогда. – «Он не может сниматься, ходит по набережной и плачет». Но как тут не заплакать, когда ты, бедный художник, прожил почти до 50 лет и даже не догадывался о том, что ты потомственный дворянин, не знал сколько построил и сколько подарил людям твой прапрадед? Через два года, несмотря на дорогой и тяжелый перелет из Австралии в Россию, Джон смог-таки показать сыну-школьнику все, что увидел здесь, и передать ему свое чувство гордости за русских предков.
А Ричард вместе со своей кассетой привез нам в 2000 году еще один подарок: записанный на кассету рассказ Анны о жизни в эмиграции. Она волновалась, это было ее первое интервью на русском и для русских. Она рассказывала, как скиталась их семья, как отец не мог найти работу и как владелец завода, узнав от мамы, Анны Леонидовны, ее девичью фамилию, сказал: «Ваш муж получит должность. Я не могу не помочь внучке Николая Пастухова, у которого я учился бизнесу». Анна рассказала, как случай привел ее в балет. Не известно, как бы сложилась ее судьба, не получи их семья в награду за детский подвиг старшего брата (он вытащил из воды тонувшего французского мальчика) право на бесплатное обучение детей в Париже. Я смотрела эту запись и видела, как постепенно таял лед отношений Анны с Россией. Она простила советской России всю боль, причиненную ее семье. Благородство ярославского купца-мецената, получившего почетное потомственное дворянство за свое меценатство, перешло к ней по наследству вместе с дворянским достоинством.
Позднее, когда в сентябре 2007-го в весенней Австралии, там, где солнце в другую сторону идет, мы впервые встретились с Анной, я не переставала удивляться ее фамильному благородству.
Получив приглашение посетить Австралию в составе ярославской делегации, я не колебалась ни минуты: я же смогу познакомиться с Анной, с ее старшим сыном Джеймсом, еще раз увидеть Джона и Джорджа. Но меня в Австралии ждал еще один сюрприз. Когда я села в машину Джона, чтобы отправиться на встречу с Анной, с переднего сиденья ко мне обернулась немолодая, но очень интересная женщина. Она представилась по-русски с легким акцентом: «Я – Таня Лескова, может быть, Вы слышали эту фамилию?». – «Как не слышать! Неужели Вы родственница нашего знаменитого писателя?» – «Да. Я его правнучка. Живу в Бразилии, но вот уже два месяца работаю в Сиднее, ставлю балет».
Таня Лескова как истинная балерина была утонченно-изящной женщиной и отнюдь не выглядела на свои 84. До второй мировой они с Анной танцевали вместе в Русском балете. Война застала их в Бразилии.
Анна, получив после войны телеграмму от своего возлюбленного – капитана Барнеса, с которым она познакомилась во время предвоенных гастролей, отправилась на встречу своему счастью в рискованное путешествие. Рискованное не только потому, что в 1946-м еще было очень неспокойно в мире. Она ехала в неизвестность! Ехала так далеко! Телеграмма, в которой капитан Барнес просил ее руки, шла полгода. За это время многое могло произойти. Когда он сделал ей предложение в первый раз, перед войной, она не была готова к замужеству. Карьера балерины была на взлете, она хотела танцевать! И конечно, ее сдерживала ответственность за семью, за маму и младшего брата. Сейчас она уже не могла больше ждать, она уже твердо знала: ее место там, рядом с ним.
Таня осталась в Рио и посвятила свою жизнь балету.
Мы приехали в дом Анны в пригороде Сиднея, уютную трехкомнатную квартиру в социальном районе, где жилье могут купить те, кому за 55. Покупая жилье, они приобретают с ним полный пакет социальных и медицинских услуг, которые так необходимы пожилым людям. Жилье здесь стоит дорого. Анна и капитан Барнес, когда поняли, что им трудно становится вести хозяйство, а оно не малое: стадо в 2000 овец, решили продать ферму и поселиться здесь. Несколько лет назад капитан ушел из жизни, Анна осталась в этом доме одна.
Дети жили в Нью-Кастле, внук в Сиднее, часто навещать ее не могли. Поэтому тот день был для нее настоящим праздником. К Анне приехали ее мальчики, приехала я с фильмами и рассказами о России, приехала ее дорогая Таня. Анна с нежной грустью показывала нам фотографии и рисунки ее друзей-художников. Вот она, балерина, молодая, красивая, в разных сценических образах. А вот два портрета. Это они с Таней в период их совместной работы. Молодость проходит. Но красота и грация этих женщин остались при них. Я наблюдала, как они шли по дорожке к машине. Только балерины так могут ходить далеко после 80-ти.
А когда мы сели в машину, чтобы отправиться на ланч, я не переставала восхищаться милой болтовней двух подружек. Они на перебой вспоминали свои роли, друзей, руководителя Русского балета – Базили. Они щебетали, непрерывно переходя с английского на французский, с французского на русский. Во время ланча Таня сняла свой золотой кулон и кольцо, доставшиеся ей от отца, чтобы показать нам монограммы Александра III. «Когда я буду старой, – сказала она, – я подарю это в музей».
Таня вспоминала Россию, которую она посещала несколько раз как туристка. «Когда я была в Москве, русские газеты назвали меня очарованной странницей». Ей было приятно говорить об этом. Анна в Москве не была с тех пор, как ее семья покинула Россию. Она воспринимала свою родину через эмоции сыновей.
Я спросила их: «Чем для вас стала Россия, когда вы познакомились с ней?», и меня удивило прямо противоположное восприятие ее братьями Барнес. Старший Джеймс (дома его зовут Джимми) хорошо помнит воспитывавшую его русскую бабушку Анну – внучку Николая Петровича. Побывав в качестве туриста в Москве и Санкт-Петербурге, не ощутил здесь тепла родного дома. Джон же познакомился в Ярославле с наследием своего прапрадеда, принял Россию сердцем и захотел показать ее своему сыну Джорджу. Совсем не зная русского языка, казалось, что Джон очень хорошо понимал все, о чем мы говорили с Анной.
Может, было бы все иначе, если бы Джеймс, так же как и его младший брат, посетил Ярославль, могилу своего прапрадеда, узнал бы побольше об истории своей знаменитой семьи? Не случилось. А пока он, смущаясь, вытаскивал из глубин памяти, когда-то услышанные от бабушки слова: «спасибо», «огурчики», «лапочки», «грибочки», «какой дурак!». Джордж, вспоминая свою семилетней давности поездку в Ярославль с отцом на школьные каникулы, смело говорит: «Я русский, я это чувствую». «Джеймсу надо обязательно приехать в Ярославль», – подумала я.
Великая вещь – память! Обретая корни, начинаешь по-другому ощущать себя. Со мной произошло то же. Да, Николай Петрович Пастухов не кровный мой родственник, но его семья – это и моя семья, я уже не могу отделить себя от этих милых людей. А когда разговор нечаянно зашел о политике и о потерянной собственности – глядя на фотографии Пастуховских домов, Таня сказала, что теперь другое время, и можно попробовать что-то вернуть, Анна задумалась, а потом сказала: «Жизнь распорядилась уже. В домах нашей семьи давно живут другие люди. То, что было с нами, не должно повторяться, мы не должны причинить им боль».
Я привезла ей диски с архивными материалами, с записями визитов в Ярославль ее сына и внука, Марии Михайловны Лиитоя, с материалами выставки в музее города, гостями которой были Мария Науменко и ее дочь Фотина. Мы смотрели их вместе на моем ноутбуке, и она с удовольствием слушала, как Фотина поет, радовалась собранному нами большому семейному архиву. Я обратилась к Анне с просьбой: «Многие архивные материалы нуждаются в комментариях и уточнениях. Мы надеемся, что Вы, не торопясь, просмотрите их и, вспоминая что-то, будете делать свои заметки». Пауза. Я тут понимаю, что ей не на чем смотреть эти диски. «Джон купит Вам DVD, и Вы все это посмотрите. И будете смотреть всегда, когда захочется вспомнить Россию и своих родных» – вывернулась я. «Может быть, это будет Джордж» – ответила Анна.
У Анны хорошие сыновья, но я сама бабушка и понимаю, чем для нее является единственный внук. Джордж сильно изменился за семь лет, прошедшие после его приезда в Ярославль. Из несколько неуклюжего подростка он превратился в красивого и стильного юношу. Глаза его из-под темных ресниц светились счастьем. Анна сказала: «Я очень волнуюсь за него, ведь у него сейчас первая любовь». Видно было, что Джордж, как и она сама, натура творческая. Он заканчивал обучение и уже начал пробовать себя как модельер мужской одежды.
Они смеялись: «Отец и сын будут вместе получать дипломы». Когда-то Джон ушел из университета, не завершив архитектурный факультет. Искал и нашел себя в живописи (Анна с гордостью показывала подаренную сыном работу, которую она любила больше других), но после 50 решил все же завершить свое образование и вернулся в университет. В маленькой комнате на полу лежали две большие папки. Закончилась выставка Джона, в этих папках были его выставочные работы. Он хотел, чтобы мы с Таней выбрали себе в подарок по картине.
Но Джон, как и большинство художников, не очень озабочен материальной стороной жизни. Джимми совсем другой. Спокойный, уверенный, он производит впечатление очень надежного человека. Старший сын, носящий имя отца, пошел по его стопам. Джеймс – ветеринар, а это очень уважаемая и хорошо оплачиваемая в Австралии работа. Глядя на него, можно было понять, почему Анна отважилась в тревожное послевоенное время, пуститься в дальний путь из Рио в Сидней на встречу к своему капитану.
Вернувшись в Ярославль, я позвонила Анне. Она грустно сказала: «Мне вдруг стало так тяжело, когда все уехали. Мой дом опустел».
НЕ ЗНАВШИЕ РОДИНУ, НО СОХРАНИВШИЕ РУССКИЙ ЯЗЫК
Спросить Марию Михайловну Лиитоя или матушку Машу (Марию Науменко, дочь Павла Наумова – правнука Николая Петровича), считают ли они себя русскими, мне даже в голову не приходило. Было очевидно, что, даже родившись за границей, они оставались русскими, тосковали по своей Родине, мечтали когда-нибудь вернуться в Россию навсегда.
Павел и Мария – дети младшей дочери Леонида Николаевича. Самой младшей и самой любимой Леночки, которая очень рано сгорела. Детей воспитывала бабушка – потомственная дворянка Анна Васильевна, урожденная Поздеева. Для внучки Машеньки она оставила подробные и очень теплые воспоминания о ее мамочке и о жизни семьи в Ярославле и в Москве. Этот дорогой подарок привезла нам Мария Михайловна, когда в первый раз приехала в Ярославль.
Бабушка Анна Васильевна, много пережив за свою долгую жизнь, сохранила веру в Россию и привила семье младшей дочери любовь к Родине и русскому языку. Три поколения, родившиеся и выросшие за границей, практически без акцента говорят на красивом правильном русском языке! Мария Лиитоя, будучи в Ярославле, сказала нам: «Надежда вернуться в Россию у нас всегда была. И когда мы видим происходящие здесь перемены, нам жаль одного – что наши родители, воспитавшие в нас и любовь к России, и гордость за Россию и сделавшие так, что русский язык мы считаем родным, не дожили до этих времен».
Теплоход «Литвинов», на котором Мария Михайловна путешествовала от Москвы до Петербурга в 2001 году, зашел в Ярославль всего на шесть часов. Ранним майским утром мы встречали ее на причале речного вокзала. Волновались. Вот теплоход причалил. На верхней палубе началось какое-то движение, появилась большая группа людей, и зазвучал гимн Канады. Это спутники Марии провожали и подбадривали ее. Сначала спели на французском, потом на английском. И вот появилась на трапе она – не молодая, но очень милая женщина с доброй обаятельной улыбкой. Помахала рукой своим друзьям и быстрым шагом направилась к нам.
«Я рассказала своим попутчикам – канадским туристам, что Ярославль – это город моих предков, и я впервые еду сюда. Они были очень растроганы, потому и вышли все проводить меня и посмотреть на нашу с вами встречу». А мы почему-то все стояли и плакали. Было очень тепло и трогательно. И меня не покидало ощущение, что мы уже давно знаем друг друга.
Небольшая прогулка по набережной, и мы едем на Леонтьевское кладбище, чтобы поклониться деду Леониду, прадеду Николаю, отцу Николая – Петру Матвеевичу и и одному из основателей пастуховского рода – Матвею Матвеевичу. Мария Михайловна не ожидала увидеть столько родных могил. Здесь у памятника Николаю Петровичу наш ярославский энтузиаст-общественник Альберт Рукавишников (к сожалению, теперь уже ушедший из жизни), который ухаживал за всеми старыми могилами на Леонтьевском и с завидным упорством продвигал идею установки в городе памятника ярославскому купцу, поведал нам грустную историю о том, как в 30-х перепродавались надгробные памятники, как перебивались на них надписи, и устанавливались они повторно на других могилах. И действительно, метрах в двадцати мы увидели памятник-близнец. Под нанесенными на нем именем и датами жизни просматривались следы вырубленной надписи. Только в отличие от памятника Николаю Петровичу, его венчал теперь не крест, а пятиконечная звезда. На могиле же Николая Петровича из земли проступали два рельса – общее основание когда-то стоявших рядом памятников: его и Фелицаты Никоновны.
У Марии Михайловны на глаза то и дело наворачивались слезы. Поднимаясь по парадной лестнице Пастуховского училища, она вспоминала стихотворение, которое в их среде знал каждый ребенок, его читали на праздники и обязательно на именинах своих бабушек:
- Я никогда России не видала,
Я родилась в стране совсем чужой.
Но хоть живу на свете очень мало,
Я твердо знаю, где мой край родной.
Я очень скоро вырасту большая,
И если Бог захочет нам помочь,
В Россию я вернусь не как чужая,
А как родная любящая дочь.
Мария рассказывала нам о своей жизни, о скитаниях по Европе. Она родилась в Белграде и ходила в детский сад в Русском доме: «Там был русский мир, и мы говорили по-русски. Там в Югославии, я чувствовала себя своей. Потом ни в одной из стран я своей себя не чувствовала». Постоянные переезды долго не позволяли ей получить высшее образование, но зато она знала много языков и всю жизнь работала переводчицей.
В Канаду Мария уехала вслед за братом Павлом. Когда пришло время ее племяннице Маше выходить замуж, дедушка Михаил Павлович сказал своей внучке: «Ищи мужа с нашей фамилией, чтобы не кончился род». Маша не нашла суженого Наумова в Штатах, куда семья переехала к тому времени. «У моего знакомого в Париже был друг Василий Наумов, кажется поэт. Я с ним не встречалась, правда. Но как-то по телефону передала ему просьбу моего деда, и мы посмеялись», – рассказывает Мария Павловна. А когда отец благословил ее на брак с Григорием Науменко, дедушка остался доволен: «Науменко – почти Наумов». Муж Маши – священник русской церкви, а она теперь матушка. И она, и дети помогают отцу Григорию: поют в церковном хоре, ставят спектакли для детей прихожан на праздники, выполняют все работы по хозяйству.
Несколько лет назад семья Наумовых и Науменко, взяв кредит и заручившись поддержкой прихожан, начала строить русскую церковь у северной границы Соединенных Штатов, в очень красивом местечке, которое чем-то походило на Россию.
В апреле 2007-го Мария Павловна со своей дочерью Фотиной приехала в Ярославль на открытие выставки Н.П. Пастухова в музее города. Мария призналась, что у нее есть в России еще одно большое дело. Она мечтает, что Тиночка станет русской певицей, а для этого ей обязательно надо продолжить свое музыкальное образование в России. На открытии выставки было много гостей, говорились торжественные речи, щелкали фотокамеры. В парадной зале Кузнецовского дома стояло фортепиано. Мы попросили Тину что-нибудь исполнить.
После минутного разговора Тиночки с пианистом, зал заполнился ее чудесным, сильным и чистым голосом:
- Средь шумного бала
Случайно
В тревоге мирской суеты
Тебя я увидел,
И тайна
Твои покрывала черты…
Никакого акцента. Никакого смущения. Как будто это совсем привычное для нее дело – романсы петь на балах для гостей. Как прекрасно, подумала я, что старые семейные традиции, несмотря на долгие скитания по чужим странам, живы.
* * *
Большая семья с трагической судьбой. Они живут в разных частях света, зная друг друга только по письмам. Одни хранят и передают из поколения в поколение русский язык, другие не знают его совсем. Но как много у них общего! Интеллигентность и благородство, музыкальность, передающаяся из поколения в поколение по всем ответвлениям мощного пастуховского древа, трудолюбие. Это трудолюбие, таланты и благородство помогли выжить потомкам Николая Пастухова в послереволюционные годы, преодолеть все тяготы Второй мировой войны, не озлобиться и сохранить доброе сердце. А еще вера в Бога и почитание семьи как самой высокой ценности.
Во второй главе мы публикуем воспоминания кровных потомков Николая Петровича – потомственных дворян Пастуховых, принадлежащих к разным поколениям и живущих в разных странах, но одинаково сильно любящих Россию.
Кадетский корпус стал мне семьей
Кадетский корпус стал мне семьей
Фуражка, милая, не рвися,
С тобою жизнь моя прошла.
С тобой, с тобою пронеслися
Мои кадетские года!
О первых годах нашей семейной жизни подробно рассказала моя родная сестра, Мария Михайловна Лиитойя, урожденная Наумова, в книге «В потомственное дворянское достоинство возведен», в статье «Блестяще образованные, но не имеющие ремесла». Книга посвящена Николаю Петровичу Пастухову, нашему прадеду по линии матери Елены Леонидовны Пастуховой. Скажу только вкратце, что на долю моих родителей выпала нелегкая судьба беженцев от большевистского режима в России. Они выехали сначала в Турцию, где я родился в 1921 году, а затем в тогдашнее королевство С.Х.С. (впоследствии Югославия). Чтобы прокормиться, родители нашли себе заработок во французской авиационной компании с полетами на линиях Париж, Франция — Белград, СХС, с аэродрома в городке Панчево. Сам аэродром начинал свое существование с больших полотняных ангаров и бывших военных складов, оставшихся после войны.
Летом 1926 года, когда мне было пять лет, на панчевском аэродроме со мной произошло особое приключение. Мама брала меня с собой на работу, где я чувствовал себя как дома, бродя между аэропланами. Рабочие и механики меня знали и шутили со мной. Многие из рабочих были русскими эмигрантами, так же как и мои родители. Как-то раз я залез в открытые двери пассажирского аэроплана «Кодрон», примостился в одном из кресел и заснул. Я, конечно, не знал, что «Кодрон» был приготовлен к отлету. Никому не приходило в голову, что где-то в кресле почивает мальчишка. Спал я, видимо, крепко. Меня разбудил треск моторов и крик пилота француза: «J’ai Paul avec moi!» (Это Поль со мной). Как видно, я чуть не улетел в Париж. Ну и попало же мне за это по некоторому месту пониже спины, и я получил строгое наставление не залезать в аэропланы.
В Панчево я часто отправлялся гулять самостоятельно. Не раз меня полиция возвращала домой. Хорошо, что городок был маленький и движение по улицам небольшое. В основном это были телеги, запряженные лошадьми, автомобилей почти не было. Полицейские меня спрашивали «Чиj си ти?» (Чей ты?). Я отвечал просто: «Я мамин и папин». Все- таки доставляли меня домой.
Помню себя 4-5-летним мальчиком и как по вечерам в постели моя мать мне рассказывала и упорно повторяла, что я «русский мальчик», что моя родина — далекая Россия и что, когда я вырасту, я буду жить «на Волге, большой и красивой реке». Увы, судьба так и не привела нас домой, на Волгу. Мама пела мне русские песни и рассказывала сказки, в том числе мою любимую, о «Золотой рыбке». Я маму слушал внимательно и с удовольствием.
Панчево был маленький городок с сербским и венгерским населением. В сущности, это было большое село с немощеными улицами, с тучами поднимающейся пыли от проезжающих телег. Мои первые знакомые были уличные мальчишки и некоторые друзья венгерского происхождения. Язык у меня был смешанный: сербско-русско-венгерский. Кое-как я болтал и по-французски, играя с детьми из французских семейств, служащих на аэродроме. Но надо отдать справедливость моим родителям и бабушке Анне Васильевне Пастуховой, которая переехала к нам в Югославию из Латвии. От них я получил какие-то знания русского языка и знакомство с православием. Я начал прислуживать в церкви в возрасте пяти лет.
Поначалу родители отправили меня в основную сербскую школу, но я с сербским укладом не сжился. После четвертого класса гимназии меня решили определить в Первый Русский Кадетский корпус. Но чтобы попасть туда, надо было сдать вступительные экзамены по русскому языку и литературе и по русской истории. Пришлось перестраиваться, переучиваться. С помощью репетитора я сдал экзамены и поступил в пятый класс.
Переутомившись от тяжелых условий жизни, страдавшая с детства пороком сердца, заболела и скоропостижно скончалась моя дорогая мать, Елена Леонидовна, в возрасте 34-х лет, 2 января 1935 года.
С благодарностью вспоминаю последний новогодний вечер, проведенный с ней в дружественной беседе, сидя у ее кровати. Мне было тогда 13 лет.
Смерть моей матери отрицательно сказалась на всей моей жизни. С родственниками жизнь не пошла гладко. Можно сказать, что Кадетский Корпус на многие годы заменил мне семью.
В Корпусе меня встретила особая обстановка. На корпусном здании висела большая надпись: Первый Русский Кадетский Корпус Великого Князя Константина Константиновича. Каждая стена с картинами напоминала о прошлом России. Вся жизнь устроена по военному укладу. Личные вещи кадетов были выложены в определенном порядке.
Обстановка в корпусе была создана русскими офицерами, которых революция в России заставила покинуть родину. Это были люди, горячо переживавшие расставание с родиной, которые перенесли всю любовь на своих воспитанников, на нас, кадетов, в возрасте от 10 до 18 лет. Каждый старался изо всех сил передать нам знания и жизненный опыт для нашей будущей жизни на чужбине. Недаром во всех учебных заведениях Югославии нас принимали охотно.
Пережив легко переход с сербского на русский, я вжился в корпусную жизнь. В седьмом классе я был назначен помощником воспитателя в младших классах (в первом). Я отдавал все свои силы, возясь с моим подначальным первым классом. По себе я знал, что малыши, как и все мальчики, умеют наблюдать за поведением «надсмотрщиков». Перемена жизни и то, что они вышли из-под маменькиного крыла, давали о себе знать. Сначала это сказывалось и когда их укладывали спать вечером: подходишь к кроватке и видишь, что надо утешить малыша. Я знал, что первая любовь мальчика — это любовь к матери. Подойдешь к малышу, скажешь несколько утешительных слов — и малыш с улыбкой тихо засыпает после ласкового обращения. Довольно скоро такие эпизоды кончаются и переходят в шалости. Например, иногда был слышан звук «Брум!» в одной части спальни, а с другого конца слышится «Бас!». Я понял, что тут нужно терпение.
К Корпусному празднику маленькому кадетику выдавалась пара погон с вензелем КК (Вел. Князь Константин Константинович). За плохое поведение выдача погон на время задерживалась — до исправления. После Корпусного праздника поведение менялось: «Теперь снова можно драться». Правда, это бывало редко, и между малышами устанавливались товарищеские отношения.
Гусар Императорской армии, полковник Грещенко, мой воспитатель, если кадет выворачивался, говорил. «Что ты мне орешки щелкаешь, это твой ботинок через окно пролетел в спальне!»
Полковник Азарьев, командир Первой роты, был приверженцем железной дисциплины и порядка. Он требовал полной отчетности каждого кадета и не терпел выворотов и лжи. Есть поговорка: «Шило в мешке не утаишь». Кадеты удивлялись: «Как Балдан (это было его прозвище среди кадетов) знал, что шило в мешке? Не поздоровилось бы бедному Балдану, если бы он сел на мешок с шилом!»
Что касается обучения, преподавательский состав Корпуса был на высоте. Кроме обычных предметов существовало и внеклассное обучение в мастерских, например, переплетное дело — новых и потрепанных книг. И за это давался маленький заработок. Процветал у нас и фотографический кабинет со старой аппаратурой, работающей с осечками ввиду неправильных «зарядов».
Украшал нашу жизнь и духовой оркестр, выступая с концертными номерами русских и иностранных произведений. Меня учитель музыки назначил играть на басу. Оркестр в хорошую, теплую погоду упражнялся в маршах, и мы ходили на музыкальные прогулки, останавливаясь в парке. На таких остановках я снимал с плеча свой бас и клал на траву. Кому-то в голову пришло поймать большую лягушку и сунуть ее в раструб баса. Когда мы построились и двинулись с маршем, мой инструмент зашевелился и затрясся, и лягушка с протяжным кваканьем вылетела из трубы прямо на стоящих зевак, слушающих немцев. Крик и визг женщин и девиц долго не умолкал. Конечно, моя карикатура появилась вскоре на стенной газете — Пай с трубой, с лягушкой в обнимку.
Одним из замечательных кружков, созданных в Корпусе, был драматический. На нашей сцене ставились произведения русских писателей и драматургов, такие как «Вишневый сад» Чехова, одноактные пьесы «Предложение», «Юбилей» и другие русские постановки. «Ревизор» Гоголя ставился не только в стенах Корпуса, но и с выездом кадетской группы в соседние города, Белград, например.
Вспоминая корпусных преподавателей, конечно, припоминаю и методы, которыми они преподносили свои предметы кадетам. Просто невозможно забыть выдающиеся уроки, и эти знания оставались в памяти на всю жизнь. Данилу Даниловичу Данилову, преподавателю математики, мы дали прозвище Д3 (Де-куб). Его любимым предметом была аналитическая геометрия с интегральными исчислениями. В руках Данилы Даниловича почти всегда была логарифмическая линейка, а в голове у него были формулы в рифмической форме:
Зубри объемы,
Кто не туп.
Четыре третьих —
Пи-эр-куб.
И так далее. После моего удачного выступления на сцене, когда я запнулся на очередном ответе по математике, Данил Данилович изрек: «Эх, господин Наумов, Вы — артист «погорелого» театра, вам из города в город по шпалам ходить надо, а не математикой заниматься!» Директор Корпуса, генерал А. Попов, был в России выпускником Академии Генерального Штаба по юридическим наукам. Преподавал он русскую историю и вел курсы по государственной истории и политической экономике. Лекции генерал Попов читал по собственному учебнику, наполненному его точными определениями. Например, запомнилось мне определение социализма. «Социализм есть совокупность различных политических государственных направлений, стремящихся к радикальному изменению хозяйственного правопорядка путем отмены частной собственности и свободной конкуренции». Добавление: «Что это конкуренция? Борьба интересов».
Сергей Васильевич Перцев, преподаватель русского языка, выражался так: «Вы, господин Наумов, букву ять и не нюхали. Правил и исключений, где ее писать и как выговаривать, не знаете. Хромаете вы в русском правописании на оба колена».
В жизни нам пригодились все эти знания. Сам Корпус был средоточием талантов, которые помогли нам в нашей непростой дальнейшей жизни. Каждый из нас вдали от родины навсегда сохранял благодарность нашим учителям.
Павел Наумов
США, штат Нью-Йорк, Рочестер
Письма (Лиитоя, Наумов)
Глубокоуважаемая Нина Николаевна!
Простите за беспокойство, что обращаюсь к Вам может быть уже второй раз – первое мое обращение путем газеты «Золотое кольцо». Вот в чем дело. Моя двоюродная сестра, Анна Владимировна (Волкова) Барнес, прислала мне из Австралии копии «Золотого кольца» за декабрь 2000 г., содержащие несколько статей о семье Пастуховых, основателей ЯрПИК, по поводу столетия этого училища. Я написала в газету с просьбой прислать мне Ваш адрес, чтобы написать Вам, но мне посчастливилось самой раздобыть адрес училища и вот я осмеливаюсь послать это письмо прямо Вам, не ожидая ответа от газеты. Дело в том, что мы с братом, Павлом, правнуки Николая Петровича Пастухова. Наша мать, Елена Леонидовна (Пастухова) Наумова, была младшей дочерью Леонида Николаевича и Анны Васильевны (рож. Поздеевой) Пастуховых. Хоть мы с Павлом и родились уже в изгнании – я в Югославии, а брат в Турции – мы не утратили русскую речь и культуру. Даже дети и внуки Павла (у меня детей не было) считают русский язык родным языком.
Моя кузина, Анна, мне написала, что Вы издали памятку к столетию института и даже, к ее большой радости, прислали ей экземпляр. Мы с братом очень-очень бы хотели получить эту памятку. Возможно – ли это? Ясное дело, что я с удовольствием возместила бы Вам все расходы по присылке памятки. Еще хочу добавить, что мы с братом были бы рады помочь, по мере возможности, в сборе Пастуховского архива. У меня, например, каким-то чудом, сохранились некоторые фотографии бабушки Анны Васильевны, копии которых я бы с удовольствием Вам прислала. Мне бабушка многое рассказывала о прошлом, но, сожалению я была так мала, что многое забыла. Мне, ведь, уже 70 лет, а с бабушкой мы расстались, из-за войны, когда мне было 10 лет! Павел еще меньше помнит, т.к. его послали в русский кадетский корпус в Югославии (закрытое учебное заведение) и поэтому он еще меньше времени проводил с бабушкой. Павлу теперь 80 лет и живет он в США. Кстати, наш дедушка, Леонид Николаевич, умер еще в 1911 г. еще в России и мы его не знали.
Я была в России, как турист в 1987 г., а в мае этого года собираюсь объехать Золотое кольцо на пароходе «Литвинов». В Ярославле пароход останавливается всего лишь на один, неполный, день! Как жаль, но, по крайней мере, я хоть увижу город моих предков!
Дорогая Нина Николаевна! Простите, что утомляю Вас своей болтовней, но мы все так безумно рады, что никакие мировые катаклизмы не прервали нашу связь с родиной
Искренне Ваша Мария (Михайловна) Лиитоя, 15.02.2001
Уважаемая Нина Николаевна
Держа в руках номер газеты «Золотое Кольцо» мы с сестрой почувствовали впервые, как мы глубоко и душевно связаны с Ярославлем и с прошлым наших предков. Как все нам близко и дорого. Не могу скрыть своего чувства гордости узнав, черным по белому, что мой прадед сделал для России и русского народа.
Позвольте представиться! Меня зовут Павел Михайлович Наумов. Я и моя сестра Мария Михайловна (рожд. Наумова) Лиитоя, дети Елены Леонидовны (рожд. Пастуховой) Наумовой, младшей дочери Леонида Николаевича и Анны Васильевны Пастуховых. Наша мать родилась в Ярославле, в Пастуховском доме, на углу Некрасова и Республиканской улиц в 1900 году, о котором она мне и сестре часто при жизни рассказывала. Скончалась она в 1935 году в Белграде (Югославия). Судьба нас, потомков Пастуховых, разбросала после революции по всему земному шару.
Родился я в «беженстве», в Турции, в Константинополе или Истамбуле, и прибыл я с родителями в королевство СХС (Югославию) в начале 1923 года. Сестра моя родилась в Югославии. Росли мы с сестрой в исключительно русской семье, с русским языком, православной верой и русскими обычаями. Моя сестра училась в русской школе, пока это было возможно. Кстати, моя сестра отправила Вам письмо недели три тому назад.
Я имел честь учиться и окончил свое среднее образование в Первом Русском Кадетском Корпусе имени Великого Князя Константина Константиновича (поэта К.Р.). Мы кадеты, были воспитаны по традициям доблестной Русской Армии с ее блестящей историей. Нашими учителями и наставниками были лучшие педагоги русских учебных заведений и, частично, офицеров, из Русской Императорской Академии Генерального Штаба, которых приютило королевство Югославии и блаженной памяти короля Александра I Карагеоргиевича. Сам король Александр был воспитанником Пажеского Его Императорского Величества Корпуса в Петербурге.
Мать наша, Елена Леонидовна, вышла замуж за моего отца Михаила Павловича Наумова, сына потомственного дворянина и помещика Симбирской губернии, офицера Литовско-Уланского конного полка, 5-ой кавалерийской дивизии. Отец мой женившись в Кисловодске.эвакуировался из Крыма с моей матерью в Константинополь, где я и родился в 1921 году. Приехали мы в тогдашнее королевство СХС когда мне было 2 года и прожили мы в Югославии до Второй Мировой Войны. Пережив все ужасы войны мы покинули Европу, пересекли Атлантический океан. Таким образом Волковы не являются единственными отпрысками Пастуховской большой семьи. У деда моего, Леонида Николаевича было восемь детей, мать Анны Владимировны, Анна Леонидовна , царство ей Небесное, была по счету четвертой.
Теперь моя сестра проживает в Канаде. Я- медик в отставке, живу со своей супругой в США. В своих преклонных годах ( мне теперь 79), стараюсь служить нашей Православной Церкви и России в качестве преподавателя Русской истории в здешней семинарии при Свято-Троицком Монастыре, Джорданвиль (штат Нью-Йорк). В России мне удалось побывать дважды, но попасть в Ярославль мне не пришлось, о чем я очень сожалею.
Рассказав свою историю, позвольте мне, Нина Николаевна попросить Вас принять прилагаемую книгу «Седьмая Кадетская Памятка Русского Корпуса», как вклад и память от потомка семьи Николая Петровича Пастухова.
С глубочайшим уважением и благодарностью остаюсь.
В гостях у потомков Николая Пастухова
В гостях у потомков Пастухова
Мария Павловна Науменко, американская праправнучка Николая Петровича Пастухова, в первый же свой визит в Ярославль любезно и настойчиво пригласила нас в Рочестер: «Папа перенес операцию на сердце, и путешествие в Россию для него может быть опасным, но вы обязательно должны с ним познакомиться».
Она переехала из Канады к мужу, Григорию Науменко, в США, пока он еще учился в Свято-Троицкой семинарии. Три года спустя мужа рукоположили в священники и назначили на приход в городе Рочестер, штат Нью-Йорк. Ее старшая сестра Елена тоже была замужем за священником и жила в Штатах. Родители, Павел Михайлович и Любовь Сергеевна Наумовы, тоже оставили Канаду и переселились сначала к старшей дочери, а потом окончательно осели у младшей в Рочестере. В Торонто осталась жить младшая сестра Павла Михайловича — Мария. Мы познакомились с ней еще в 2002 году. Тогда она, путешествуя по Волге из Москвы в Петербург, на 6 часов стала нашей гостьей в Ярославле.
И вот, перелетев океан, мы взяли в Нью-Йорке напрокат машину и отправились на север, к канадской границе. Наш маршрут, заранее проложенный с помощью Интернета, включал посещение Рочестера, а затем через Ниагара-Фолз в Торонто, к Марии Михайловне Лиитойя.
Семья
На окраине Рочестера мы без труда нашли небольшой домик, за которым на широкой поляне возвышалась русская православная церковь. На пороге дома нас встречал отец Григорий. Увидев подъехавших гостей, вслед за ним вышла вся семья. Павел Михайлович оказался необыкновенно живым, искрящимся человеком. Улыбка не сходила с его лица, он был возбужден и постоянно подшучивал над собой. Нельзя было и подумать, что ему 88 лет и он недавно перенес операцию на сердце. Павел Михайлович и его жена Любовь Сергеевна, дочь русского православного священника, были очень внимательны и нежны друг к другу. Годы не разрушили ни их красоты, ни их чувств.
Все говорили на чистом и красивом русском языке.
К нашему приезду готовились: бородка Павла Михайловича аккуратно подстрижена, красивая прическа и легкий макияж подчеркивали природную красоту Любови Сергеевны Даже собака Лайка побывала в парикмахерской.
Матушка Маша хлопотала над обедом по случаю приезда гостей, а мы с отцом Григорием и Павлом Михайловичем отправились осматривать церковь.
«Мы раньше пользовались для службы зданием в центре города, — рассказывал отец Григорий, — но русский приход в Рочестере все увеличивался, в старом помещении стало тесно. Мы всегда мечтали о том, чтобы построить свою православную церковь. И вот Бог помог найти землю под храм».
На окраине Рочестера они выкупили участок, на котором раньше был питомник, выкорчевали деревья, привезли земли и с помощью бульдозеров сделали небольшой холм, чтобы церковь стояла на возвышении. Купола золотили сами. Внутри византийский стиль. Иконостас из бывшей церкви вырезали из дерева первые прихожане, а золотила его матушка оставшимся от куполов золотом. Перед церковью большая зеленая поляна, на которой иногда отец Григорий играет с мальчишками в европейский футбол. «Мы хотели, чтобы машины не загораживали фасад церкви, поэтому парковочные места разместили по краям, а середину поляны превратили в открытое поле», — продолжал отец Григорий.
Купол и почти все стены храма украшали великолепные росписи — работа отца Андрея, иеромонаха-иконописца из Парижа, которого нередко приглашают расписывать храмы в Штатах и в Канаде. «Готовились расписывать храм сами. Уже даже леса удобные для матушки Маши придумали. Но слава, Богу отец Андрей дал согласие! А матушка орнаменты сейчас расписывает». Чувствовалось, как приятно отцу Григорию показывать нам свой новый храм. Чтобы его построить, пришлось взять большой кредит. Но теперь уже немного осталось выплачивать, и можно думать о втором этапе проекта. На эскизном рисунке рядом с церковью еще одно здание — для классных комнат, библиотеки, сцены для спектаклей, кухни и зала для обедов. Это важно, ведь церковь для русских здесь является еще и местом общения на родном языке, местом поддержания традиций и культуры. Воскресные и праздничные обеды собирают очень много людей. Сам отец Григорий тоже говорит на чистом русском языке, хотя в России был только лишь один раз. «Родители всегда требовали. говорите по-русски, говорите по-русски!»
Удивительно было увидеть лифт внутри колокольни. «По закону необходимо. Иначе инвалид на хоры попасть не смог бы. А у нас есть такой прихожанин, вот и коляска его тут всегда ждет», — пояснил отец Григорий.
Матушка Маша пришла встречать: «Обед остывает, пойдемте в дом». Семья Наумовых и Науменко живет очень просто, все трудятся в церкви, основной доход работа отца Григория в приходе и преподавание в семинарии. Дочери Мелаша и Тина, учатся и тоже помогают отцу. Сейчас Фотина уехала из дома, чтобы продолжить свое музыкальное образование. Мелания вышла замуж в 2009 году. Молодые живут в Бингхамптоне, штат Нью-Йорк, в трех часах езды от Рочестера. Мелания получила степень бакалавра по математике и химии и продолжает учиться дальше, чтобы работать по специальности в научной или госпитальной лаборатории Ёе муж Нафан, хороший фотограф и математик (работает сейчас над докторской), всегда интересовался русской историей, но по-русски до их знакомства ничего не знал. Теперь учит. Летом 2010 года вся семья целый месяц путешествовала по России. Для Нафана это была хорошая практика.
«Жаль, что вы в пост приехали, хорошо угостить не можем», — извинилась Мария Павловна. Но постный стол, приготовленный матушкой, был очень вкусным и разнообразным. В Америке русские эмигранты хранят традиции: на столе были русские пирожки с капустой, морковная запеканка, грибной суп. Как будто мы и не уезжали! Но самое «вкусное блюдо» к праздничному столу — семейные воспоминания.
Павел Михайлович, рассказывая о своем детстве, вспоминал и задорно пел то русские, то хорватские (он мальчиком жил в Сплите) песни. Поразительная память для его возраста. Лишь изредка Любовь Михайловна напоминала ему одно-два слова. Несмотря на пост, на столе было вино («когда гости, можно»). Павел Михайлович пропел « … кому чару пить, кому здраву быть. Пей чару …».
В семье поют все. Сам Павел Михайлович играл раньше в оркестре. Мария Павловна управляет церковным хором, и обе дочери поют. Мелания иногда заменяет в хоре матушку Машу. Фотина готовится к карьере профессиональной певицы.
Когда летом 2010 года семья Науменко в полном составе посетила Ярославль, мы попросили отца Григория провести обряд освящения только что достроенной нами гостиницы. Ярославская епархия дала свое согласие на это и даже направила священника отца Василия провести службу вместе с отцом Григорием. Тогда Мария Павловна и ее дочери образовали настоящий хор. Нафан, еще совсем не зная русского языка, тоже подпевал. Гости говорили: «Вот оно, настоящее воссоединение Русской Церкви!».
Павел
До глубокой ночи мы разговаривали в уютной гостиной четы Наумовых, смотрели старые фотографии, вспоминали прошлое, рассуждали о современной жизни. Павел Михайлович легко переходил с русского на язык той страны, о которой рассказывал. Звучал немецкий, английский, хорватский, албанский, он копировал даже специфический одесский говор.
Чем только не пришлось ему заниматься во время скитаний по Европе! В Германии доил коров, в Англии работал на прядильной фабрике, возил деньги и выдавал зарплату албанским рабочим в Югославии. «Даже на парикмахера выучился! Любовь Сергеевну потом сам всегда причесывал». И сейчас он без дела не может: и в церкви работает, и летом понемногу огородничает.
Его мать — младшая дочь Леонида Николаевича Пастухова — умерла совсем молодой 2 января 1935 года. Отец, Михаил Павлович Наумов, сильно походивший на короля Голливуда Кларка Гейбла, работал на строительстве железной дороги. Семья жила в пригороде Белграда. Павел в гимназию ездил на специальном поезде с длинными вагонами.
Тогда и познакомился он с господином Вуичем. Вуич был вдовцом и нанял русскую женщину — бывшую институтку, чтобы она ходила за его сыном Воеславом — Воем. Воя кое- как говорил по-русски.
Дом Вуича был богатый. В большом саду с тропическими деревьями жила тигрица. Ее кормили мясом, и она выросла довольно большая. Павел иногда вместе с Воей учил уроки, и тигрица подходила к ним. «Не бойся, погладь», — говорил Воя. Тигрица была ручная.
Мальчики иногда увлекались: в школьное время отправлялись гулять и даже приглашали с собой одноклассниц. Когда их прогулы открылись, разразился скандал. Для Воя все обошлось, а Павла исключили из гимназии с запретом на поступление в другие. Это его немного остепенило. Отец нанял ему репетитора — студента Петю Мартынова. Он экстерном сдал экзамены за 4-ый класс и в 1937 году поступил таки в 5-ый класс Русского Кадетского Корпуса.
Корпус находился на границе с Румынией в местечке Бела Церква. Там же был и женский Мариинский институт. Некоторые богослужения, лекции, концерты и балы были общими. В детстве Павлу легче было говорить по-французски. Но в корпусе все предметы были по-русски, и он в совершенстве освоил русский язык.
В кадетском корпусе Павел остепенился и в седьмом классе даже стал помощником воспитателя. Его обязанностью было смотреть за 41 мальчиком, среди которых были барон Мейндорф, графы Толстой и Граббе, князь Кудашев и другие. У Толстого был детский паралич. Он требовал большего внимания.
Первое лето корпусных каникул, когда Павлу было 15 лет, он работал на строительстве дороги на Косовом Поле. «Французы, строившие дорогу, не верили почему-то сербам и наняли меня табельщиком, по-албански «чато», — вспоминал Павел Михайлович. — Две недели знакомился со своими новыми обязанностями, теодолит носил для земельных измерений. Никаких черпалок тогда не было. Все мерялось на кубики. И поэтому албанцев, работавших на строительстве, называли «кубикаши». У них фамилии менялись в зависимости от того, кто воспитал их: отец или дед. И мне пришлось учить албанский язык. До сих пор могу сказать несколько слов по-албански.
На строительстве дороги работали также чеченцы, переселенные в Албанию. Они занимали достаточно высокие должности и ухитрялись брать с албанцев дань. Албанцы больше верили Павлу, он был «урус».
Однажды он отвозил плату албанцам на строительство насыпи. Бумажных денег албанцы не принимали, признавали только большие монеты в 50 динар, которые Павлу приходилось носить в страшно тяжелых сумках. У него была двуколка с одним конем и сопровождающий жандарм с винтовкой. «Он остановил меня, — вспоминает Павел Михайлович пошел по нужде. Жду, жду. Вдруг вылезает из кустов шапочка в виде тюбетейки. Что, урус? Урус. А почему белого пера нет? Тебя могут застрелить. Когда привез деньги и стал выдавать их албанцам, слышу за дверью: дзынь-дзынь — отсчитывают. Он мог бы взять у меня на дороге все деньги, а так только часть — дань. А не сказал бы, что урус, мог бы и пристрелить меня. Это было между 5 и 6 классом».
Времени на уроки было мало, и в седьмом классе Павел остался на второй год. Выпускные экзамены сдавал, когда уже началась война.
Война семью застала в Долмации, в Сплите. Павел тогда уехал в корпус, а вернуться уже не смог: в Хорватии страшно преследовали православных людей. Бела Црква была заселена немецкими колонистами, которых заставили пойти служить в СС. Павел приехал жить к теткам — сестрам отца. Работал в Белграде на разборке развалин после бомбежек. Каждую пятницу получал плату, а дядюшка выворачивал его карманы и отбирал все. Ему это надоело, и Павел записался волонтером на работы в Германию.
Сначала было очень трудно: приходилось доить коров. Но все же образование какое-то было, и он стал помощником ветеринара. Шеф был швейцарец, говорил по-немецки. Павел немецкий знал с детства, а тут была хорошая возможность, чтобы его усовершенствовать. Ветеринария его заинтересовала. Он и коров спасал, которые объелись клевером, и телят принимал. Иногда обманывал немцев: если корова приносила двойню — регистрировал только одного.
Но ему очень недоставало русских. Приходили письма от друзей. К тому времени в Сербии образовался русский охранный корпус. Друзья-кадеты нашли его, а дальше — Русская Добровольческая армия, офицерская школа.
При воспоминаниях о войне у Павла Михайловича наворачиваются слезы.
«Воевали в основном с югославскими партизанами. Был 44-ый год, сентябрь. Я сидел в болоте, над головой свистели пули, и подняться было нельзя. На момент мне показалась Божья Матерь. Когда мы вышли из окружения, из 600 человек остались в живых только 11. Семь дней шел и спал на ходу. Ноги опухли, и когда, наконец, дошел, пришлось распороть сапоги, чтобы их снять».
В Одессе и в Черновцах было завербовано по 2 взвода из бывших заключенных. С ними шли две подводы, на которых было несколько связок подков (они ими торговали) и обязательно бочки с вином. Из Славонского Брода Павла послали в Русскую Освободительную армию. Сначала остановились в Вене, потом в Мюнхене. В Вене стояли в здании театра. Там была прекрасная акустика. И как «кадетня» пела! Особенно Владимир Мартыненко — замечательный тенор был.
Потом был поход на Чехию. В Чехии пришлось сдаться американцам. В плену пробыл год и 9 дней. «Я записался поправлять электричество в бараках и за это получал лишнюю порцию. Там на кухне кошка кормила грудью мышонка», — вспоминает Павел Михайлович. «Но как выдавали американцы Советам… (плачет). Они выдавали очень много, 3 000 безоружных людей бросили в камеоны, из которых текла кровь — русские солдаты резали себя. Однофамилец полковник Наумов прибил свою руку к столу, но его бросили в машину вместе со столом… Иногда ночью снится. Такой вот был конец войны. А потом отпустили. Повезли в город Пасау на Дунае — и катитесь куда хотите».
В Мюнхене у Павла Михайловича был очень хороший друг, Валентин Иванович Сонев, приват-доцент московского политехникума. Он скрашивал жизнь в плену, всегда находя интересные темы, например, «Философический подход к атомной бомбе». Сонев был замечательным электротехником. Павел Михайлович многому у него научился. В плену он выучился водить машину, освоил портняжное дело. Впоследствии своей невесте Любе он сшил халат, какой в магазине не купишь, смастерил стеганое одеяло из клетчатого материала, которое сохранилось у нее со времен «остовского» лагеря. Любовь Сергеевна вспоминает: «Какой красивый узор Павел сделал на этом одеяле!»
«Кадеты и сейчас поддерживают связь. У нас много лет выходил журнал «Кадетская перекличка», — говорит Павел Михайлович. — Один из первых кадетских корпусов, заново открытых в России, был в Новочеркасске. В 1995 г. Павел Михайлович был там, помогал им с устройством музея, восстанавливал старые кадетские песни.
Вспоминая Югославию, Павел Михайлович оживлялся. «В Сплите через дорогу от нас жил некто «дедо». У него был вид настоящего Карла Маркса. А там улицы узкие, можно было через дорогу разговаривать. Мы жили на Марьянской улице. Как-то дедо сказал, что хочет познакомить меня с великим человеком — Иосифом Брос Тито. Пришли на площадь, где был митинг. Выходит человек с большой морщиной между глаз. Я поздоровался с этим Тито. У него на левой руке недоставало нескольких пальцев. Он очень плохо говорил по-хорватски. А потом исчез. И когда уже Тито стал великим вождем, я прочитал в журнале «Лайф», что он играл на рояле и на скрипке. Как это было возможно без пальцев?! Оказалось, все очень просто. В одном из боев в горах Словении один Тито был убит, появился другой. Эту же кличку носили несколько руководителей тайной интернациональной террористической организации «ТИТО».
Женитьба
Со своей женой, Любой, дочерью священника отца Сергия Щукина, Павел встретился в Англии после войны.
Жизнь Любови Сергеевны тоже была очень непростой. Ее отец был арестован за религиозную деятельность, когда ей было 9 лет. Через год арестовали и мать. Обоих отправили в ссылку. Из ссылки они вернулись перед войной. Любовь Сергеевна вспоминает: «Когда папу арестовали, маме пришлось работать на двух ставках, и Катю (младшую сестру, еще младенца) забрала в Ростов ее крестная мать. Теперь у нее была «мама дорогая» и «мама родненькая». Крестная ревновала Катю к родной матери, и из-за этого они не могли вместе жить. В благодарность мама после ссылки оставила Катю крестной матери».
В 42-ом году Сергей Щукин со старшими детьми (Алексеем и Любовью), боясь попасть под расстрел как бывший заключенный, эмигрировал в Германию. Мать же решила на время остаться: на ее попечении была больная 83-летняя свекровь. Да и немцы грозились распустить всех душевнобольных из психиатрической больницы Новочеркесска, где она тогда была главным врачей. Так мать Любови Сергеевны осталась совсем одна — муж с двумя детьми в эмиграции,а младшая дочь у крестной матери. «Мы не смогли маму вывезти в Англию и боялись поехать к ней в Россию. В первый раз мы потеряли маму, когда она уехала в ссылку, потом — когда бежали за границу. В третий раз могли этого не перенести. Мама проработала в психиатрической больнице до 75 лет и ушла в 80 лет, в 80-м году, доживала у Кати в доме. В течение семнадцати лет она даже не знала, жива ли ее семья.
Как и большинство русских, семья Сергея Сергеевича Щукина попала в один их остовских рабочих лагерей под Бременом (Германия). Затем был лагерь для перемещенных лиц в Фишбек под Гамбургом. В 1946 году Сергей Щукин был рукоположен в священника в Гамбурге и вскоре был назначен в Брадфорд (Йоркшир, Англия) для организации прихода для русских православных беженцев. Люба помогала отцу в приходе в трудных беженских условиях, заменив этим отсутствующую жену-матушку.
В 1947 году семья Павла переселилась в Англию. Так называемых «ДиПи» (displaced persons) Англия брала либо из одиночек мужчин, которых направляли на угольные шахты, либо это были бездетные пары, которые подписывали контракт минимум на 1 год на выработку шерсти. На шерстяных фабриках не было вентиляции, пыль попадала в легкие, люди с трудом дышали. Павел Михайлович с сестрой Марией по году отработали в таких условиях.
В Брадфорде Павел жил на квартире у одной ирландки. Она учила его английскому языку с йоркширским акцентом. Вместо «бас» он говорил «бус», вместо «паблик» — «публик». Любовь Сергеевна и Павел Михайлович познакомились в церкви на Пасху в 1949 году. Они повенчались 30 апреля 1950 года. У хозяйки-ирландки был чердак. Молодые после свадьбы поселились там, оклеили и сделали комнату. Первой покупкой был приемник, который мог ловить разные волны.
«Тогда в Англии для отопления использовались исключительно камины, — вспоминает Любовь Сергеевна. — А это значит, что с работы поздно вечером приходили в сущий ледник. Чтобы согреться в кровати, пользовались бутылками с горячей водой. Сначала они помещались туда, где ваша спина, потом передвигались к ногам. К тому времени, когда вы засыпаете, камин уже пылает. Но в промерзшей комнате вас с одной стороны жарит, с другой морозит. Такими каминами пользовались 75% англичан; Они очень загрязняли воздух и были больше для красоты, чем для отопления».
Отработав на шерстяной фабрике год по контракту, Павел начал работать и учиться в местном большом госпитале и через 3 года получил диплом SRN (State Registered Nurse), который соответствовал дореволюционному диплому фельдшера. По существу, он превратился в «вечного студента», почти ежегодно участвуя в различных курсах повышения квалификации. После введения в употребление ингаляционных машин он решил специализироваться в этой отрасли и в мае 1973 года получил звание со степенью: Associate Degree in Applied Arts: Inhalation Therapy. Последние 20 лет до ухода на пенсию Павел Михайлович работал начальником отдела медсестер в Виндзорском госпитале.
По завету матери, Любовь Сергеевна перед замужеством взяла с Павла слово, что на первом месте для них будет судьба ее отца. Павел пообещал, и так было всю жизнь. «И вот сейчас мы в таком совершенно исключительном положении с Машуней, и все у нас есть, и мы не одни».
За океаном
В Англии здоровье Любови Сергеевны ухудшалось. Она уже не могла петь в церкви, но никуда уезжать без отца не хотела. И тогда Наумовы уговорили отца Сергия написать ходатайство о замене, чтобы переехать в Канаду. Брат Любы, Алексей, как раз собирался венчаться, и они надеялись попасть на свадьбу. Отец написал прошение, и ему пообещали, что замена будет. Собрав какие-то сбережения, Любовь Сергеевна заказала в пароходной компании две каюты на середину марта: одинарную и двойную. А после этого пришло известие, что пожилой священник, который должен был заменить отца Сергия, скончался. Поменять билеты и перенести отъезд было невозможно, в пароходной компании тогда очередь занималась за полтора года. Любовь Сергеевна рассказывала, как молился ее отец: «Отслужили молебен святителю Николаю, покровителю путешественников. И вдруг мы получили письмо: пароходная компания извещала, что три пассажира отказались от двух аналогичных кают, и можно перенести отъезд на 22 мая, как раз на день памяти перенесения мощей святителя Николая!»
Они шли через океан 6 дней.
Первые два месяца в Торонто пришлось ютиться в домике еврейской семьи, которая занималась производством куриного мяса: там забивали кур. Страшная жара, квартира не проветривалась. Но потихоньку жизнь налаживалась. Родились дочери: Елена в 1953-ом году и Мария в 1955-ом. Павел работал в разных больницах братом милосердия, пел в церковном хоре и помогал в приходской школе, устроенной отцом Сергием. В Русском Культурно-Просветительном Обществе он участвовал в драматическом кружке. Они ставили пьесы «Без вины виноватые» Островского, «Семья Широковых» Максимова и короткие произведения Чехова: «Юбилей» «Предложение» и др. Кроме этого, он обучал русским народным танцам старшую молодежную группу. Она участвовала в этнических танцевальных соревнованиях города, выезжая на гастроли в большие города, в Монреаль и Нью-Йорк.
В Америку после пребывания в американском плену Павел переезжать не хотел. Но старшая дочь, Елена Павловна, вышла замуж за будущего священника, отца Александра Голубова. До женитьбы он учился в Рочестерском университете, получил степень доктората по русской литературе, а богословское образование получал экстерном в Ленинградской Духовной Академии. Елена окончила университет магистром по преподаванию драматургии (Masters in Educational Theater), была хорошо знакома с методом Михаила Чехова и помогала переводить его рукописи. В 1984 году у них родился сын Алексей. Затем вторая дочь вышла замуж за русского священника, который также был американским подданным. И в 1991 году Павел Михайлович все же принял решение переехать в США.
В течение первых четырех лет Павел Михайлович с супругой жили у старшей дочери. А когда Павлу потребовалась операция бедра, отец Григорий пригласил к себе родителей жены. Мария получила университетское образование медсестры и могла ухаживать за отцом. И для детей было полезно общаться с бабушкой и дедушкой — за рубежом семья всегда очень бережно хранила русские православные традиции.
Мария Павловна вспомнила Ярославль: «Он понравился мне больше, чем Москва».
Павлу Михайловичу тоже очень хотелось попасть в Ярославль. Но доктор сказал «нет», предстояла операция на сердце. Перед анестезией он запел «Спи, поросеночек мой, вырастешь — будешь свиньей…», чем удивил персонал больницы. Тогда после операции он не мог и четверть квартала пройти без боли. Две недели назад была еще одна операция, но она уже много легче, только очень дорогая. «Когда подходит возраст 65 лет, надо обязательно подписаться на страховку, — говорит Мария Павловна. — Но папа не думал, что будет в Америке жить». Младшая сестра Павла Михайловича, Мария Павловна Лиитойя, тоже при нашей встрече возмущалась стоимостью медицинского обслуживания в Америке. «Надо было Павлу в Канаде оставаться», — говорила она.
А он вспоминал Англию: «Там люди не такие хамы, как здесь. Там никто не считал, что я враг. В Англии, когда я играл в военном оркестре, меня все спрашивали, могут ли они мне чем-то помочь. И выказывали уважение, когда узнавали, что я русский. В Америке не так. Тут есть русофобия, даже большая русофобия. Для них русские — это коммунисты. Русский — это враг. В старой церкви нам даже написали на стенах: «Коммунисты, возвращайтесь домой». Когда Павел в университете Торонто заканчивал курсы медбратьев, его послали на практику в казармы. На каждом чучеле для штыкового боя было написано «русский». В Англии этого не было. Англия все-таки жила каким-то старым стилем. Рождество было большим, красивым праздником, к столу обязательно подавалась индюшка. Сохранялись христианские обычаи.
«А вот племянники Любови Сергеевны русского не знают. Для России они потеряны», — сказал Павел Михайлович. Его очень интересовала современная Россия. «Я в России был 3 месяца, в 90-х. Пошел в церковь. Там было так много людей. Мне кишки чуть не выдавили. А как Вы думаете, православие все же в России возрождается? Приходит молодежь в церковь? Ведь в Ярославле много церквей? Мне очень было приятно видеть в Ростове, что возвращаются обычаи».
Наш ночной разговор несколько раз возвращался к тому, как Анна Васильевна Поздеева, бабушка Павла, в конце войны почти пешком добралась до Парижа. В Латвии была полная разруха. Ее сын Всеволод Пастухов уехал из Риги, и ей не на что было жить. Она поехала к Волковым в Париж. «Казачья кровь, — объяснил он. — Поздеевы из казаков. В Новочеркесске в атаманском дворце я нашел Поздеевых, там и бабушки Анны Васильевны имя (я подумала, может, не просто так в 2004-ом на защиту здания академии пришли казаки?). Мама замечательная наездница была. Когда папа заболел тифом, и конница Буденого настигала их, она спасла весь эскадрон, скомандовав «в воду марш!». И они спаслись. Этот эпизод рассказывал мне бывший пленный барон фон Колопман. Хороший человек был. Потом его забрали в армию солдатом, он жил в Белграде, женился на русской.
Во мне есть и польская кровь, и татарская, много намешано. Вы видели мою сестру? У нее татарской крови много, и темперамент татарский. Но если бы сказать моей бабушке, что она полька, она полезла бы на стену. В России много смешано крови. А Англия страдала оттого, что смешения кровей не было. Там много душевнобольных из-за этого».
До глубокой ночи мы слушали летопись тяжелой жизни русского эмигранта. Расставаясь, пообещали обязательно вернуться в этот добрый и теплый дом.
В Торонто
Мария Михайловна ждала нас в своем небольшом и аккуратном доме, в котором она прожила жизнь с любимым человеком. Ее муж, Лео Лиитойя, умер несколько лет назад, но она до сих пор очень тоскует по нему. Матушка Маша (Мария Павловна Науменко) тоже приехала в Торонто помочь тете принять гостей. Тетя Маша очень любит свою племянницу, ласково зовет Манюнечкой.
В доме, устроенном с большим вкусом, множество картин. Прошу начать с экскурсии. Мария Михайловна показывает: «Это папины работы, это мои, а это — Великой княгини Ольги».
Мария Михайловна познакомилась с Великой княгиней Ольгой Александровной, младшей дочерью императора Александра III, когда работала секретарем общественной эмигрантской организации и устраивала выставку русско-канадских художников.
Первым мужем Ольги Александровны был принц Петр Александрович, Герцог Ольденбургский, с которым она рассталась в 1915 году, выйдя замуж по большой любви за офицера Кирасирского полка Николая Александровича Куликовского. Брак был морганатическим, так как у Николая Александровича не было титула. И Ольга Александровна с ее потомками официально потеряла великокняжеское звание. Развода и разрешения на брак с Куликовским она ждала более десяти лет. От этого брака у Великой княгини было два сына: Тихон и Гурий.
После революции семья Великой княгини смогла эмигрировать в Данию. Они жили во дворце Амалиенборг, а купить обувь детям было не на что. Со временем семья Ольги Александровны смогла купить дом недалеко от Копенгагена, но после войны они были эвакуированы в Канаду: Советский Союз предъявил Дании ноту протеста из-за того, что Великая княгиня Ольга Александровна помогала «врагам народа».
В Канаде Куликовские поселились в деревне Кукевилл, рядом с Торонто. Мария Михайловна вспоминает, что Ольга Александровна отличалась необыкновенной простотой, доступностью и демократичностью. Она любила копаться в своем саду и была буквально черной от загара. Ольга Александровна уважала русские обычаи, посещала церковь и отмечала православные праздники.
Мария Михайловна вместе с другими русскими эмигрантами не раз помогала Великой княгине в трудную минуту. Вспоминает, как однажды из Лос-Анджелеса к Ольге Александровне она привозила Веру Константиновну, дочь Константина Константиновича Романова (К.Р.). Они болтали, вспоминали именитых особ. Марии Михайловне было все так интересно, так хотелось послушать, но … «Холодильник был пустой, посуда не мыта, — вспоминает она, — надо было заняться этими делами».
Старший сын Великой княгини Ольги Тихон, родившийся еще в России, тоже увлекался живописью. Младший Гурий рано умер от разрыва сердца. Оба сына были женаты на датчанках. Брак Тихона оказался неудачным, и после развода он женился на венгерке Ливии, от которой имел дочь Ольгу, проживающую теперь в Канаде с мужем и четырьмя сыновьями. После смерти этой жены он увлекся приехавшей из Сербии русской эмигранткой — Ольгой Николаевной. Она вышла за него замуж и вела себя как член царской семьи. Взяла фамилию Романова-Куликовская и после смерти мужа стала ездить в Россию как Великая княгиня. Открыла фонд, через который поставляла в Россию медицинское оборудование (кровати, зубные кресла).
Перед смертью Великой княгини Ольги сын не смог забрать ее из больницы. Старые друзья: гвардейский офицер, капитан Мартемьянов, его жена и дочь Галина — предложили ей поселиться у них, где могли бы заботиться о ней. Это была скромная квартира над салоном красоты в одном из беднейших кварталов Торонто. Но все же последние дни Великой княгини прошли в теплой, семейной обстановке.
Когда хоронили Ольгу Александровну, в карауле у гроба стояли потомки офицеров 12-ого Ахтырского полка, шефом которых она стала еще в 1901 году.
В Канаде Мария Михайловна работала в банке и в университете, а вечерами занималась, чтобы получить университетский диплом. Когда освободилось место, она поступила в бюро переводов в Правительстве провинции Онтарио в качестве многоязычного переводчика. Со временем стала руководителем отдела, что дало ей возможность получать хорошую пенсию.
Мария Михайловна пригласила нас на ланч в самый знаменитый ресторан Торонто — вращающуюся башню, из окон которой открывался потрясающий вид на весь город и озеро Онтарио. В ясный день с этой башни можно увидеть Рочестер, где живут ее брат Павел и племянница Маша со своей семьей. Она настояла, чтобы мы оставили свою машину и поехали с ней: «Мне легче парковаться в центре, знак «инвалид» помогает». Недавно перенесенные операции по замене суставов обеих ног ее нисколько не смущали. Мы посмотрели университет, где она проработала много лет, и ее православный храм в Торонто. Русские прихожане любят этот храм, по воскресеньям устраивают в нижнем этаже общие обеды, в приготовлении которых участвуют все по очереди.
Она лихо гнала по улицам Торонто, рассказывая о Великой княгине, показывая достопримечательности и свои любимые места. Только иногда, очаровательно зажав рот рукой, вскрикивала: «Все, больше нельзя болтать! Проскочим поворот!» Мария Михайловна напоминала нам озорную девчонку, которой все нипочем: сесть за руль после бокала шампанского или коктейля Манхеттен, мчаться, обгоняя всех по городу, и при этом взволнованно рассказывать историю своей жизни.
Спустя месяц, когда я вернулась домой и позвонила в Сидней Анне Барнс, чтобы передать приветы от ее близких родственников с далекого Северо-Американского континента, в очередной раз восхитилась этой семьей. Анна в свои 92 года была бодра и в хорошей памяти. Но когда я спросила ее о здоровье, она немного посетовала: «Я в этом году начала ощущать, что старею. Ноги стали не те. А ведь так хочется танцевать!».
Нина Анисъкина
ректор Академии Пастухова
Россия, Ярославль
Блестяще образованные, но не имеющие ремесла
Блестяще образованные, но не имеющие ремесла
Мария Лиитоя
Воспоминания
На склоне лет моих все чаще и чаще встает передо мной загадочный образ моей матери, загадочный потому, что умерла она, когда мне было всего четыре года. Что осталось в памяти — это только отдельные блики, радостные, теплые, сжимающие сердце.
Елена Леонидовна Пастухова родилась 13 августа 1900 года, в красивом особняке города Ярославля. Она была седьмым и последним ребенком семьи Пастуховых, Леонида Николаевича и Анны Васильевны, рожденной Поздеевой.
Все так радовались ее появлению на свет! Общая любимица, все казалось бы, сулило ей хорошую, богатую, спокойную жизнь. Но судьба ее сложилась совсем иначе. Вихрь событий 1917 года вырвал ее из привычной среды, погнав по тернистому пути, который и привел ее к преждевременной кончине в возрасте лишь 34 лет, в Югославии, вдали от ее любимого Ярославля.
Из рассказов моего отца и бабушки, ее матери, припоминаются мне несколько эпизодов ее жизни, которые постараюсь, передать как смогу.
Елена Леонидовна вышла замуж, по любви, за моего отца, Михаила Павловича Наумова, помещика Симбирской губернии, 7 июля 1919 года в Кисловодске, в самом разгаре гражданской войны. Отец был тогда поручиком Конно-Гренадерского эскадрона на юге России.
По своему желанию, моя мать шла рядом с мужем в этом злосчастном походе, разделяя с любимым человеком голод, холод, постоянную смертельную опасность и прочие ужасы гражданской войны.
Особенно запечатлелся у меня в памяти следующий рассказ папы. Ночь. Моросит мелкий, холодный дождь. Изнуренные боями гренадеры пробираются гуськом по тропинке леса на своих таких же изнуренных конях. Командира эскадрона – моего отца – везут в повозке. Он в жару и без памяти: сыпной тиф. Рядом с ним верхом едет моя мать. Эскадрон отступает под натиском конницы Буденного. Красные вот-вот нагонят и быть беде. Но вдруг!? Замешательство. Один за другим кони останавливаются. Что это? В чем дело? «Река!» – едва слышно передают передовые дозорные. Что делать? И вдруг, в общем смятении зазвучала команда — твердым женским голосом: «Что вы остановились?! В воду марш!» Встрепенувшись от необычной команды, гренадеры, в плавь переправились на противоположный берег и, оправившись, продолжали свой печальный путь. Река задержала наступавшую красную конницу. На этот раз опасность миновала. Вскоре мой отец оправился после болезни и продолжал нести обязанности командира эскадрона.
Этот эпизод мой отец пересказывал мне со слов своего друга и соратника, остзейского немца, барона Е. фон Клопмана, помогавшего моей матери в уходе за моим тифозным отцом в походной обстановке. Причину болезни моего отца он со своим немецким акцентом объяснял так: «Мишу укусил гросс вошь» (Мишу укусила большая вошь). За бароном Клопманом так и осталась кличка – «гросс вошь». При нашем знакомстве, в последствии в Белграде, с милым Эдиком, нам запомнилось, что этот немец не мог говорить о России без слез на глазах. Женат он был на русской.
И еще рассказ. Остатки Добровольческой армии, отступившие до Крыма, спешно эвакуируются подоспевшими на помощь союзниками — англичанами с их судами. Перегруженные людьми, суда увозят всех тех, кому посчастливилось получить пропуски на пароходы, кто с семьями, а кто и без них.
Мои отец и мать со слезами прощаются с берегами родной земли, которую им так и не суждено будет снова увидеть. По окончании рейса пароходы высаживают несколько тысяч русских беженцев в ближайшем заграничном порту, в Константинополе, Турция. Город сам в мятежном состоянии: свержение старого режима и учреждение нового под предводительством Гази Мустафа Кемаль-паши Ататюрка. К тому же город не индустриальный, новоприезжим, без знания турецкого, работы достать не-возможно. На что жить? У кого еще каким-то чудом сохранилось колечко, браслетик – все это обменивается на кусок хлеба. Первое время союзники — англичане подкармливают беженцев. Выдают макароны, сардинки и законсервированное мясо, но и эта помощь иссякает и со временем прекращается.
Надо также отметить, что большинство русских беженцев –представители так называемой – русской «золотой молодежи». Отлично образованные, со знанием иностранных языков, у них не оказывается самого главного в резко изменившейся жизненной обстановке: ремесла. Моего отца, например, до революции ждала карьера дипломата. Он окончил юридический факультет в Москве, но в его новой жизни кому нужен был знаток права уже не существующей царской России?
7 апреля 1921 года родился мой брат Павел. Чтобы прокормить семью, отец продал на черном рынке единственную оставшуюся у них ценность – свой револьвер, но и эти деньги подходили к концу. Ютилась маленькая семья в каморке приютившей их милой турчанки, кормившей моего брата жеванным мясом и буйволовым молоком, так как у моей матери от истощения не стала молока. Мои родители старались не впадать в отчаяние, не думать о будущем, о будущем маленького существа на своих руках. Прожили день и, слава Богу! Хранил Господь семью и когда она спаслась из горевшего деревянного дома: старая турчанка вынесла брата на руках из пожара, забыв про свое имущество. Когда деревянные постройки старого Константинополя (или Истамбула) загорались, то выгорал обычно весь квартал. Пожарные бежали с крюками пешком, растаскивая горящие стены, чтобы бревна догорали подальше от нетронутых огнем домов и не воспламенили следующий квартал. Так было в двадцатых годах прошлого столетия.
Правительство Кемаль-паши гонялось тогда за русскими солдатами и офицерами, чтобы привлечь их в турецкую армию, на сносных условиях, для войны с Грецией. На стороне турок уже были казачьи сотни в Греции, готовые к боевым действиям. «Голод не тетка, полезешь и на рожон», –говорили наши казаки, не попавшие в военные лагеря Галлиполи или на остров Лемнос, которые были под протекторатом союзных государств.
После продажи револьвера моим отцом агенты Ататюрка не оставляли его в покое на предмет вступления в турецкую армию. Счастливый случай спас моего отца и семью от «турецкой беды».
Как-то вечером кто-то постучал к ним в дверь. Входит хорошо одетый господин и спрашивает, здесь ли живет Елена Леонидовна Наумова. Моя мать называет себя. «Я – муж Зинаиды. Вашей подруги по гимназии в Москве, Елена Леонидовна. Нам посчастливилось выехать из России еще до революции в Берлин, и я там хорошо устроился. Жена предполагала, что Вас эвакуировали в Константинополь, и она мне приказала найти Вас и вручить Вам вот эти 300 футов стерлингов в виде помощи. «Если не найдешь Леночку, не возвращайся домой», – пригрозила мне жена, пошутил гость.
Собрав свой скудный багаж, мои родители с ребенком уехали на эти деньги в Варну, Болгарию, где уже находились выехавшие из России иными путями мать и сестры папы. Конечно, было трудно, но при взаимной помощи в семье было возможно кое-как прокормиться. Чем только мой отец не занимался! Брался за все: продавал газеты на улицах, рисовал картины, работал плотником.
В Болгарии русским белым офицерам стало небезопасно жить. Правительство, под председательством Стамболиского, сговорившись с Советским Союзом, начало преследовать выдающихся русских людей, особенно белых офицеров. Несмотря на то, что болгарский народ по-братски относится к русским (в особенности за освобождение от турецкого ига: в центре столицы Софии до сих пор, перед кафедральным собором Александра Невского возвышается прекрасный памятник императору Александру II Освободителю). В Варне было совершено несколько тайных убийств. Наша семья переехала в королевство СХС (Сербов, Хорватов и Словенцев), которое в 1930 году стало королевством Югославии (Южных Славян), в одну из немногих стран, принявших русских беженцев. Дело в том, что король Югославии Александр I был большим русофилом: будучи воспитанником Его Величества Пажеского Корпуса, он не забыл, как Россия опекала сербов в тяжелые для них времена. Кроме того, остатки русского императорского флота заграницей были переданы королевству СХС, что оказалось ценной помощью для новосозданной страны.
Король Александр много сделал для русских беженцев. Он построил Русский Центр в своей столице, Белграде, который вмещал русский детский сад, русскую основную школу и русские женскую и мужскую гимназии. В большом Русском доме имени императора Николая II вмещались театр на 2000 мест с громадной сценой, обширная русская библиотека, гимнастический зал русского гимнастического общества «Сокол» и, наконец, администрация представительства русской эмиграции в Югославии. Кроме того, он приютил в 20-х годах ХХ столетия эвакуированных кадетов из корпусов Киевского, Одесского, Полтавского и Донского, свел их в три, а позже в один, назвав его Первым Русским Великого Князя Константина Константиновича кадетским корпусом. Этот кадетский корпус находился в Белой Церкви, небольшом городке на румынской границе, и просуществовал до самой второй мировой войны. В том же городе находился и Русский Мариинский Девичий Институт (закрытое учебное заведение), заставлявший многих кадетов вздыхать и с нетерпением ждать очередных балов, чтобы потанцевать с «предметами их воздыханий». Моему брату повезло. В кадетском корпусе он учился у старых русских педагогов с широким знанием русской литературы, истории, как русской, так и общей. Математику преподавали бывшие офицеры русской императорской Академии Генерального Штаба по артиллерии. Королем Александром также были учреждены небольшие пенсии для престарелых русских инвалидов войны.
Король Александр трагически погиб от пули македонца¬-террориста, участника заговора с хорватскими сепаратистами, в городе Марселе, Франция, 9 октября 1934 года, оплакиваемый всей страной. Но дело покойного короля продолжалось для русских беженцев до самой Второй Мировой войны. В Белграде, по неточным сведениям, русских беженцев с семьями проживало около 10 000, не считая русских людей, разбросанных по всей стране на разных работах, а также служивших в югословенской армии и во флоте.
Таким образом мы, русские, жили в своем миру. У меня, например, в детстве контакта с местным населением, сербами, было мало, и нам преподавали в школе сербский язык, язык страны, в которой мы родились, как иностранный. Наши учебники в школе были еще дореволюционного времени из России. Они перепродавались из года в год последующим ученикам, и мы все бережно относились к этим книгам. Нас учили писать по старой орфографии — с Ъ и Ъ, и я помню, как я наизусть зазубривала все «коренные» слова через букву Ъ — ять. Наши школы, для маленьких и подростков, были хорошо поставлены. Кроме академических знаний, ставились спектакли, давались концерты. Вообще, всюду и везде русская культурная жизнь русской эмиграции была на высоте. Множество талантливых актеров (Черепов, Мажухин), музыкантов (Орлов, Шаляпин), писателей (Чириков, Немирович-Данченко), поэтов, балерин (Е. Полякова, Наташа Бошкович), балетмейстеры (Жуковский, Фокин), выехали из России во время или после революции. Все они продолжали свою артистическую деятельность в любых странах, куда только не заносила их судьба.
Как я указала выше, у большинства русских беженцев, включая моих родителей, не было ремесла, несмотря на их общую образованность. Поэтому найти работу им было очень тяжело. Многих спасало знание языков. Новосозданная по Версальскому договору Югославия в 20-х годах была в стадии экономического развития, многие иностранные предприятия открывали концессии или филиалы своих фирм в стране. Моя мать была очень способна к изучению иностранных языков и прекрасно владела французским, немецким и английским языками, а кроме того, – где и как я не знаю – она выучила стенографию и хорошо писала на пишущей машинке. Ее сразу же приняла авиационная компания C.I.D.N.A. (в последствии переменившая название на «Air France») . Мой отец также устроился, т.к. знал французский язык, на фабрику самолетов компании «Икарус».
Когда приехала в Югославию бабушка Анна Васильевна Пастухова, я точно не знаю. Возможно, что она приехала, когда моему брату было 5 лет. Значит, ее приезд из Риги мог быть в 1926 году. Она поселилась с нами и вела хозяйство, смотрела за маленьким Павлом, а впоследствии, после моего появления на свет, и за мной.
У мамы был порок сердца вследствие стрептококковой ангины, перенесенной в детстве. Несмотря на это, она никогда не щадила себя. Кроме своей службы она вечно хлопотала, помогая другим. Заработки в Югославии были очень незначительны, так что, несмотря на то, что и папа, и мама оба работали, сводить концы с концами было очень трудно. Со временем, что было неизбежно, мама начала болеть, но, по мере возможности, скрывала это от любящих ее людей.
Трагедия обрушилась на нашу маленькую семью 2 января 1935 года, когда сердце моей мамы, не выдержав высокой температуры при простом гриппе, перестало биться, и эта умная, храбрая и самоотверженная женщина отошла в лучший мир.
Со смертью незабвенной Елены Леонидовны наша др
ужная семья распалась. Я осталась на попечении своих теток в одном городе. Мой отец очутился по работе в противоположном конце государства, а брат на румынской границе Югославии – к счастью, в Русском кадетском корпусе.
…Созерцая времена начала 20-го века, меня удивляет, что революция 1917 года застала подавляющее большинство русских людей врасплох. Несмотря на «репетицию» 1905 года, ноябрьские события обрушились на, казалось бы, мыслящих русских людей, как гром среди ясного неба. Даже такие разумные и практические люди как Пастуховы, не чуяли надвигающейся опасности для состоятельных русских людей известных сословий. Если бы это было не так, то они перевели бы заблаговременно, на всякий случай, хоть малую часть своих средств заграницу.
Даже когда уже разразилась «буря», мало кто понимал, что творилось в стране. «Временные беспорядки пронесутся мимо, и мы заживем опять прежней жизнью», — думали они, вероятно. Не приготовленные к невзгодам жизни, они оказались беспомощны, как дети. Как пример, приведу следующий рассказ моего отца.
В 1918 году бабушка Анна Васильевна Пастухова жила в своем доме в Москве с моей матерью, своим младшим ребенком. Часть дома к тому времени была уже реквизирована, и ее занимал директор Азовского банка, некто Фельдман, который очень хорошо относился к бабушке и к маме. Несмотря на грозящую опасность от оглашения профессионального секрета, он в один прекрасный день, приходит к бабушке и говорит ей: «Анна Васильевна! Я узнал, что завтра будет реквизировано властями все содержимое частных сейфов в банках. Знаю, что Ваш сейф в таком-то банке. Я переговорил с моим коллегой, директором Вашего банка, и он Вам позволит взять все нужные Вам «бумаги» из Вашего сейфа. (Надо отметить, что у бабушки были известные на всю Россию драгоценности).
На следующий день бабушка отправляется в банк, где – как ей и было сказано – сам директор открывает ей ее сейф и, ссылаясь на неотложные дела, извиняется и оставляет ее одну. Через полчаса он возвращается и, спросив, все ли «бумаги» бабушка взяла из сейфа, запирает сейф, и бабушка уходит.
Вечером того же дня Фельдман спрашивает бабушку:
– Ну что, Анна Васильевна, взяли Вы все свои «бумаги» из сейфа?
– Да, – отвечает бабушка. – Я взяла Леночкино и свое метрические свидетельства; как Вы мне сказали: все самое важное.
По словам папы Фельдман посмотрел на бабушку с состраданием, вздохнул и сказал:
– Анна Васильевна! Мой Вам совет: уезжайте Вы поскорее заграницу. Вам здесь, в новой России, не место: Вы пропадете!
Фельдман был прав, конечно.
Письма Анны Барнс
1.03.2001
Дорогая Нина Николаевна!
Давно собираюсь Вам написать, чтобы поблагодарить за то, что Вы сделали, и все еще продолжаете делать, чтоб восстановить память о моих предках.
От всего сердца благодарю Вас, со слезами читала «Имею честь быть Вашим» и так жалко, что ни мой отец, ни мама не дожили до дня, когда Джон вернулся из Ярославля и без конца рассказывал нам о всем, что произошло, а главное, что Институт не только еще существует, но процветает и исполняет роль, задуманную для него Н.П. Пастуховым. Благодаря Вам и всех, кто участвовал в издании книги и праздновании 100-летия Института. Не только я, но и мои сыновья теперь имеют понятия, кто и какие были наши предки, и мы можем ими гордиться.
Спасибо Вам, дорогая моя, да храни Вас Бог.
Любящая и благодарная ваша
Анна Барнс (Волкова)
Belrose 04.12.2001
Дорогая Нина Николаевна
С большим опозданием благодарю Вас за две посылки, которые я получила уже несколько недель тому назад.
По правде сказать, я не знала кого благодарить т.к. на посылках не было фамилии или адрес. Спасибо за кассету и вырезки их 2-х газет. Мне все было очень интересно так как многого я не знала о моей Бабушке Анне Васильевне Пастуховой, а в газетах Марьин визит подробно был описан, она мне написала что все прошло очень хорошо, и что она была тронута ее приемом в Ярославле.
Надеюсь, что Вы получили Е.mail от сына John, а и что я скоро получу от Вас письмо.
Еще раз благодарю Вас за память
Искренне Ваша
Анна Barnes.
Belrose 24.10.2002.
Дорогая Нина Николаевна
С опозданием отвечаю на Ваше и всех сотрудников Института письмо.
Я была очень рада узнать что работа на кладбище уже началась и что могила Леонида Николаевича Пастухова постепенно будет приведена в прядок, что крест на памятнике будет закреплен, и что даже ограда уже заказана. Все это сделано всеми Вами для меня и моей семьи, это очень важно узнать, и я благодарю вас всех от всего сердца.
Я очень была тронута Вашей просьбой предложить надпись для памятника, постараюсь это сделать от всех нас, также как и от М. Лиитоя (которая уже наверно получила Ваше письмо). Измените то, что Вам покажется не подходящим.
Вечная Память Леониду Николаевичу Пастухову.
С уважением и Любовью
От его внуков по всему Миру Разбросанных
Надеюсь, что у Вас все благополучно пишите не забывайте, я тороплюсь послать это письмо.
Целую Вас и желаю вам всем всего наилучшего.
Ваша Анна Барнс.
Вечная тема
Вечная тема…
Джон Барнес,
Австралия, Ньюкасл
В 1920-м году, окутанная темнотой и мокрым снегом зимней черноморской ночи, моя бабушка Анна Леонидовна была занята единственной мыслю — найти пароход, который доставил бы её и троих её детей — Владимира, Андрея и Анну, мою мать, — в безопасное место. Она не знала, где находится ее муж, Владимир Модестович Волков. И даже не знала, жив он или мёртв. Как командир порта Ялты, служивший прежде капитаном Императорского Флота, большевиками он был приговорён к расстрелу, и поэтому ему пришлось скрываться в горах, чтобы попытаться организовать спасительный побег для своей семьи.
Анна Леонидовна покорно следовала инструкциям, которые она тайно получила: быть на условленном доке, в условленное время, чтобы встретить корабль, который доставит её семью туда, где свобода и где, Бог даст, её муж присоединится к ним, если он сможет. Благополучно попав на борт, они отплывали на юг, как думали, без Владимира Модестовича, и думали, что никогда больше не увидят любимого мужа и отца: это был последний корабль с беженцами, покидающий порт. Маленький кораблик прокладывал свой путь через пролив Босфор. И можно только представить радость и торжество, когда Владимир показался из своего укрытия.
Без паспорта и денег, без работы и дома – вот сущность жизни беженцев, которая сплачивает и объединяет семью. После того, как высадились в Хорватии, они проехали через всю Словению и северную Италию во французскую провинцию Лотарингию. Именно там мой дедушка случайно познакомился со старшим управляющим завода чёрной металлургии, который до этого ездил в Россию, чтобы работать и обучаться на пастуховских предприятиях, – такова была их репутация в Европе. Благодаря этой связи Владимир Модестович получил работу, так сильно ему необходимую, и последующие три года семья обосновалась в районе города Тионвиля.
Именно там произошел случай, когда вмешалась или удача, или судьба: мой дядя Владимир Владимирович спас одного молодого мальчика, тонущего в разлившейся реке. За этот мужественный подвиг Французское правительство предложило ему стипендию для обучения в Париже, в школе по его выбору, и, стремясь дать Владимиру образование, семья снова сменила место жительства. Не было никого, к кому можно было бы обратиться за помощью, но случай вновь сыграл решающую роль: Владимир Модестович встретил старого друга из Москвы, ставшему весьма успешным в Париже. Он дал моему деду работу бухгалтера в компании.
Постепенно их жизнь в новом городе стабилизировалась, дети посещали местные школы. Там же им было предложено продолжить обучение в высших учебных заведениях. Позже Владимир окончил Университет Сорбонны и стал журналистом, в то время как Андрей завершил образование в Школе Изящных Искусств по специальности «живопись». Анна не продолжала образование в учебных заведениях, она стала балериной в знаменитом Русском Балете – в труппе, созданной в изгнании в Париже, которая была известна и доминировала в мире танца с девятнадцатых и до сороковых годов ХХ века. Во время главного тура с труппой в Австралию она встретила моего отца и позже, в 1946 году, туда вернулась, чтобы выйти замуж и осесть на постоянное место жительство, обзаведясь семьёй.
Социальный и культурный климат выбранной страны, находящейся на другом конце мира и еще недавно, 150 лет назад, имевшей статус британской колонии, должен был бы стать просто шоком для того, кто казалось бы, погружен в вечные традиции Европы. Но Анна Владимировна всегда показывала большую способность приспосабливаться к любой ситуации, в которой оказалась.
В 1949 году, перед рождением моего старшего брата Вильяма Джеймса (Джимми), наша бабушка Анна Леонидовна покинула Париж, чтобы присоединиться к своей дочери в Сиднее, и жила с семьей дочери, переехав из города в деревню, вплоть до своей смерти в 1979 году. Постоянное стремление моей матери Анны Владимировны учиться и ценить культуру, казалось, было потеряно в двух ее мальчишках, которые больше интересовались игрой в регби или походами на пляж. Однако ее внушения, наставления, поучения глубоко укоренились в подсознании и остались с нами до сих пор.
В семье моего отца Джеймса Барнса и в его окружении в Австралии не делалось акцента на высшем образовании, как это стало в моей собственной семье и продолжается поныне. В семье моего отца все были промышленники и скотоводы, и знания во всех областях их деятельности передавались из уст в уста. Так было принято во времена, когда никто и подумать не мог о бизнес — колледже.
Не думаю, что кто-либо из семьи моего отца получал высшее образование до нашего поколения, до того, как мой брат Джимми окончил с отличием университет Сиднея в 1972 году, получив степень бакалавра в области ветеринарии. Из 12 кузенов со стороны моего отца только мы трое закончили университет.
Старший брат моей матери, Владимир Владимирович, никогда не покидал Франции после окончания войны. Там он вместе с братом Андреем длительное время был в плену у немцев. Андрей Владимирович и его жена Ирина фон Шульц решили, что слишком рискованно оставаться даже в самом безопасном месте постоккупационного Парижа, и поэтому они эмигрировали в неизвестную Австралию.
В 1952 году, в год моего рождения, они приехали в Сидней с дочерью Марией и двумя сыновьями, Андреем и Павлом. Павел пошёл по стопам деда со стороны отца, и как тот, кадетом примкнул к Австралийскому Флоту в возрасте 16 лет. На службе Павел провёл более 20 лет, а сегодня живёт в Новой Зеландии. Его старший брат Андрей был вторым в нашей семье, кто окончил университет и получил в 1997 году степень бакалавра искусств по специальности политика и философия. Из последующих поколений детей и внуков почти каждый получил хотя бы какое-то высшее образование.
Когда я окончил школу, тоже почувствовал себя обязанным поступить в университет, так как у меня был необходимый проходной бал, и моя семья надеялась, что я это сделаю. Стоит заметить, что я действительно не знал, какой путь хочу избрать, и поэтому я не был примерным студентом, обнаружив множество интересных занятий, которые меня отвлекали. Я понял, что на той стадии жизни университет не будет для меня успешным предприятием, и поэтому уехал из города на ферму моих родителей, куда они переселились десятью годами ранее.
Я не имел какого бы то ни было образования в сфере сельского хозяйства, чтобы подготовиться к этому занятию. Но вскоре я набрался опыта, получая знания из различных источников, насколько это возможно, совмещая теорию и практику. Именно на ферме я жил следующие 25 лет: работал, женился, стал отцом, развёлся. В то же время боролся с пожарами, наводнениями, потопами и засухами, но, в конце концов, для всех нас пришло время решиться на другой важный переезд, и на этот раз обратно в город.
В 2000 году мы продали ферму, и мои родители переехали в Сидней, где мама живёт до сих пор самостоятельно в свои 94 года. Я переехал на восточное побережье, в промышленный Ньюкасл, где на протяжении последних двадцати лет мой брат Джимми занимается лечением лошадей.
В течение всей моей жизни я интересовался искусством, не считая, что увлечение может стать постоянным занятием. Однако в 2002 году мне предложили вакансию в Художественной Школе Ньюкасла. Что-то похожее случилось с моим дядей Андреем Владимировичем в Париже 70 лет назад. Мне предстояло принять решение на всю оставшуюся жизнь. Я получил Диплом по Художественному Искусству в 2004 году и затем был принят на курс бакалавриата изобразительного искусства при Университете Ньюкасла. Я закончил с его отличием в 2006 году одновременно с моим сыном Джорджем, который получил степень весьма влиятельной Австралийской Школы Моды в Сиднее, где он строит свою карьеру в сложном мире высокой моды.
После завершения бакалавриата мне предложили стипендию в университете, чтобы поступить в аспирантуру по программе «Изобразительное искусство», и теперь я нахожусь в точке завершения моей докторской. Получая высшее образование и совершенствуясь художественной практике, что достаточно редко среди моих родственников, я не был в изоляции. Поддержка и одобрение со стороны моей семьи, друзей и сокурсников были необходимы для завершения моего обучения. Часто именно внешние толчки дают нам свежие идеи и новые перспективы, стимул для выполнения поставленных перед собой задач. Огромное количество студентов и аспирантов со всего мира учатся в Университете Ньюкасла, что делает жизнь в кампусе по-настоящему мультикультурном опытом.
На протяжении моей жизни роль высшего образования кардинально менялась. Глобальная востребованность высшего образования бизнесом, властью и человеком сделала высшее образование по-настоящему международной ценностью. Будучи интегрирующим компонентом любой национальной культуры, образование сегодня является важной составляющей экономики как для моей, так и для вашей страны. Это подтверждается ролью Академии Пастухова в меняющемся облике современной России.
Частая смена мест и обстоятельств жизни, которая началась с тех пор, как Анна Леонидовна и ее семья более 90 лет назад тайно погрузились на маленькое судно в Ялте, сделала образование доминирующим в нашей жизни, и с каждым поколением это приобретает все большую значимость. Мы надеемся, что подобный опыт приведет к большему пониманию, большим знаниям и, может быть, даже к мудрости.
Мы вернулись в наш город….
Мы вернулись в наш город
Джон Барнс
Во время визита в Австралию в начале сентября 2007 года Нина Аниськина встретилась с правнучкой Н.П. Пастухова Анной Волковой и попросила написать ее воспоминания для книги. Анна Владимировна написала и отдала своему сыну Джону, который не просто набрал текст на компьютере, а как он сам признался в письме, «попытался соединить точки зрения каждого из нас и представил все в виде повествования»
Анна Владимировна Волкова родилась в Москве в канун русской революции. Она была самой младшей из трех детей Владимира Волкова. Ее отец был командующим Имперским Флотом, досрочно вышел в отставку из-за болезни туберкулезом, но был отозван для контроля военных операций в Ялте, на Черном море.
Три года спустя вся семья со своими скромными пожитками оказалась на борту последнего судна с беглецами от революции, покидавшими порт, так как стало известно, что имя Владимира попало в список, отмеченных на казнь.
Они были беженцами: бездомные, без гражданства и рубля в кармане, без малейшего понятия о том, в каком месте на планете их высадят на берег. Но они были живы, и они были вместе, укрепленные верой и надеждой, что скоро все изменится и они вернуться в свою любимую Россию. Но этому никогда не суждено было случиться.
Судно причалило к Боснийскому побережью, на Адриатическом море, откуда и начался их путь в северную Францию, где они прожили какое-то время, до того, как переехали в Париж. Там им выдали нансеновские паспорта (паспорта для беженцев без гражданства), и Владимиру удалось устроиться на работу бухгалтером.
Анна выросла и получила образование в Париже. Позже она была замечена прима-балериной в балетной школе бывшей Имперской балетной труппы госпожой Преображенской, которая предложила ей войти в состав труппы балета полковника Вассили де Базили (Colonel Wassily de Basil). Он основал русский балет в Париже, унаследовав многое от известной школы Дягилева, тем самым продолжив русскую традицию в ссылке. В то время как ее братья, Владимир и Андрэ, учились в Сорбонне, Анна Владимировна совершенствовала свои навыки как балерина, сначала в кордебалете, а затем как солистка. У нее началась жизнь, полная путешествий по миру. Эти поездки были значительно приятнее, чем ее ранние.
Анна покинула труппу в 1943-м, когда, обосновавшись в Южной Америке из-за войны, она сформировала балетную школу в Рио-де-Жанейро, столице Бразилии, вместе со своей очень близкой подругой и балериной Татьяной Лесковой, которая до сих пор очень активна в мире балета. В 1946-м она смогла организовать поездку в Австралию, страну, которую она посетила два раза с выступлениями до войны. В Сиднее она вышла замуж за Джима Барнеса, бизнесмена и спортсмена, которого она встретила шесть лет назад на судне, возвращаясь в Европу после очень удачного выступления, еще до того, как мир охватил хаос. Они обосновались в Сиднее, где в 1949-м родился их первый сын – Джейми. В этот же самый год ее мать Анна эмигрировала из Франции и приехала жить с семьей. Она умерла в 1979-м. Три года спустя родился их второй сын – Джон. Брат Анны, Андрэ тоже переехал в Австралию вместе с семьей, в то время как Владимир оставался в Париже. В 1964 г. семья переехала в загородный дом в южной части Нового Южного Уэльса (southern New South Wales) и прожила там до 2000 года, когда они почувствовали, что пришло время вновь вернуться к жизни в городе, снова сделав Сидней родным городом.
Джейми – весьма уважаемый конский ветеринарный хирург, а его брат Джон вернулся к занятиям в Университете, чтобы получить степень магистра изобразительных искусств. Оба брата живут в городе Ньюкасле, в нескольких часах езды к северу от Сиднея, в то время как сын Джона Джордж живет в Сиднее, где он только что закончил обучение по направлению фэшн-дизайн, и теперь готов делать карьеру в выбранной им сфере деятельности.
Джейми, Джон и Джордж были в России несколько раз, но Анна Владимировна туда не возвращалась никогда. Когда ее спросили, почему она не вернулась в страну, где она родилась, и почему у нее никогда не возникло желания вернуться, Анна Владимировна, после долгих и глубоких размышлений, очень ясно и кратко ответила на вопрос: «Для меня все это в прошлом. Несмотря на все положительные изменения, которые произошли после падения коммунизма, я не могу забыть страдания и унижения, испытанные моими родителями и другими беженцами революции. Люди без гражданства, не принадлежащие ни к одной стране, нежеланные во всем мире – вот была наша жизнь до того, как я приехала в Австралию, где вышла замуж за Джима. Мой отец умер во Франции так же, как и мой самый старший брат. Они похоронены там, в то время как моя мать и второй брат последний этап их жизни прожили здесь, в Австралии, где они похоронены. Они были моей связью с Россией, и теперь, когда их нет больше с нами, я чувствую, что эта связь оборвана».
Анна Владимировна была восхищена встречей с Ниной Аниськиной, ректором Академии Пастухова, которая состоялась в Сиднее в сентябре 2007 года. Хотя времени для встречи было немного, их обсуждение современной жизни в России, успехов академии и, что очень важно, значение, которое придается имени Пастухова в Ярославле, произвело впечатление и духовно обогатило Анну.
О визите Нины Аниськиной она отозвалась так: « Это было похоже на встречу друзей, знающих друг друга всю жизнь. У нас было так много тем для обсуждения, мы так много узнали о нашей семье и России, я была потрясена тем, как много Вы и каждый сотрудник академии сделали и делаете для того, чтобы имя Н. Пастухова помнили».
Это был жизненно важный момент воссоединения с историей, которая была затенена временем и отсутствием и показала Анне что, «Россия не забыла нас, и это помогло мне примириться с тем, что случилось. Однако последние шестьдесят лет моей жизни проходят здесь, в Австралии. Я чувствую, что я принадлежу этой стране и я люблю эту страну, которая приняла меня и так многое мне дала».
Несмотря на то, что Джейми и Джон были воспитаны русскоговорящей матерью и бабушкой, дома они общались в основном на английском, поскольку их отец не говорил на русском языке. Но Австралия – молодая нация эмигрантов, поэтому было обычным делом иметь родственников, родной язык которых был не английский.
Для двух молодых мальчиков Россия – это просто неизвестное место, откуда родом их предки по матери, и язык, на котором они разговаривали с матерью и бабушкой, а также с семьей дяди Андрэ. Спустя некоторое время, повзрослев, это отношение существенно изменилось и превратилось в желание узнать о своих предках и факторах, которые сформировали их индивидуальность. Вот что стало для них важным.
И Джейми, и Джон изучали российскую историю в средней школе, и это способствовало более глубокой заинтересованности страной и углубило чувство принадлежности к стране, в которой они никогда не были и о которой они так мало знали.
В 1991 г., спустя тридцать с лишним лет, Джэйми впервые отправился в Россию в составе международной делегации конских специалистов. Несмотря на то, что в Австралии в социальном, экономическом и политическом плане было по-другому, он почувствовал принадлежность к стране своих предков, у него возникло ощущение, что он не является полным иностранцем и, возможно, у него даже есть определенное право быть там.
Когда он вернулся в Россию с очень коротким визитом приблизительно девять лет спустя, он заметил, что произошли огромные изменения во всем, но он испытал те же самые ранние чувства.
Джон впервые отправился в Россию в 1998 г., и ему посчастливилось познакомиться с Ниной Аниськиной, ректором Академии Пастухова. Для него было абсолютным открытием, что его непосредственные предки были настолько почитаемы и уважаемы в обществе.
По возвращении в Австралию он сказал: «Там я чувствовал себя незнакомцем в чужом городе, в чужой стране, на другом конце света, как вдруг меня встречают как вернувшегося блудного сына. Это было невероятно, и я чувствую себя вечно обязанным этим великодушным людям, которых я встретил, кто раскрыл всю мою сущность, о которой я подозревал, но никогда в действительности не знал о ней».
В 2000 году Джон с сыном Джорджем (тогда ему было 14 лет) приехал в Россию, где они приняли участие в празднованиях столетнего юбилея училища Пастухова в Ярославле. Для Джорджа это было намного больше, чем просто заграничная поездка, это была поездка в страну, откуда родом его бабушка, с которой он так близок. Он также почувствовал связь с этим местом, о котором он знал только по рассказанным историям и фотографиям.
Каждый из нас в душе глубоко чувствует связь с этим местом. Для нас это гораздо больше, чем просто место рождения. Так же, как генетика, это сила воспитания; социальные, религиозные, моральные, исторические, эмоциональные и экономические аспекты, часто глубоко погруженные в душу, приводят к осознанию понятия принадлежности.
Несмотря на то, что вся семья Анны Владимировны живет в Австралии и считает себя австралийцами, значение, которое они придают России, очень велико, несмотря на то, что из четырех поколений ни один из членов семьи не жил в России.